09 февраля 1966

«Рабочая репетиция»—это верно было сказано о нашей январской выставке в Доме художника. На ней мы славно поговорили по душам, поразмыслили, проверили еще раз сами себя, правильность взятого каждым творческого курса.

У многих художников подготовка к большим юбилейным выставкам уже идет давно и в полную силу. Ведь нужно перед народом, перед самим собой как художником и гражданином, перед теми, кто войдет в жизнь по нашим следам, ответить на вопрос: что же ты вынес из опыта героической, полной поэзии, борьбы, глубокого общечеловеческого смысла истории великого своего народа?

Уже как бы даже принято стало говорить: Стожаров — этот любит старину, старую Русь... И оно, правда, так уж сложилось, что полюбился мне Север, где русская старина живет и даже порой хозяйничает, радуя душу и глаз родной вечной своею красой. Где особенный серебристый колорит, белые ночи, старая архитектура, кряжистые, крепкие люди — все так и просится на полотно. И северная старина эта дорога мне не потому, что за плечами у нее лишь древность, а потому, что живет она и сегодня жизнью моих современников, случается, что и творится искусными их руками, как некогда руками их дедов и прадедов. В старине душа народа, его любовь и понимание красоты.

На натюрморте крутобокая братина, словно гордая, утица плывет. Рядом темно-серый глиняный горшок, что век прослужил хозяйке да треснул. Тогда сноровистый хозяин затянул его прочной берестовой лентою, и теперь еще век стоять ему в уютной избе на столе среди прочей доброй снеди. Ну как не написать такое, как не уступить желанию показать его всем, чтобы радовались люди, берегли, понимали! Потому что, я уверен, знаю: тот, кто не видит, не чувствует, не любит исконного, родного, не способен по-настоящему оценить и то важное, что несет в мир современность.

Русский северный пейзаж, ни с чем не делясь, как-то сразу занял в моей жизни такое место, что мне теперь невозможно расстаться с ним. Хочется, когда приезжаю, писать буквально каждый кусок былинного этого края. Но ведь так целой жизни не хватит! Вот и бывает, что пролетишь, проплывешь, прошагаешь не одну сотню километров, чтобы отыскать такую точку, где как бы сконцентрированы черты сегодняшнего молодого и древнего Севера. Садись и пиши, как есть. Так однажды глянул я — и дух захватило: вот же оно!

...Кослан—районный центр автономий Коми— громоздится по высокому бугру над рекой Мезенью. Под низким неспокойным северным небом целая панорама плоскоугольных крыш, бревенчатых домов — пятистенных, шестистенных! — из смолистой сосны да ели. Ставились в здешних местах такие испокон веков, как и сегодня растут, выделяясь светлым золотом на фоне побуревших от солнца и зазеленевших с остуженной теневой стороны старых срубов. Вдоль улиц тянутся жердяные ограды, стоят особенные здешние колодцы из одного здоровенного, не в обхват, выдолбленного изнутри бревна. В домах кое-где (к сожалению, не так часто, как хотелось бы) сохранились берестяные туески, расшитые полотенца, резанные из плотных, как кость, березовых наростов братины да ковши, расписные прялки и дуги, легкие, изузоренные ложки... А на другом берегу — аэродром! На мягкий снег опускаются густо-красные вертолеты, темно-зеленые да голубоватые трудяги «АН-2»: реактивным лайнерам на такой пятачок не сесть. Фыркают грузовики, ревут моторы, суетится мелкая вспомогательная техника, на которую никак не реагируют лошади, доставившие к посадке в самолет пассажиров.

За пять-шесть лет произошло это чудо — двухнедельный санный переезд до Кослана превратился в получасовой перелет... Рукой подать. И такое ли еще предстоит всем самым дальним и суровым уголкам моей земли, той самой, с которой уже взмывают в небо корабли на разведку Луны!

...Наверное, про это и будет моя новая, навеянная северными впечатлениями картина «Аэродром в Кослане».

Сейчас уже готовлюсь в путь собирать материал.

Владимир СТОЖАРОВ

«Огонёк», № 7, 1966

В мастерскую московского художника Владимира Стожарова входишь, как в добрую русскую избу. На огромных — под потолок — стеллажах, на полу, на сте­нах расставлена и разве­шена крестьянская деревян­ная утварь, на какую из­давна был отменным масте­ром русский мужик. Плот­ными утиными стаями сош­лись тончайшей выделки братины, вытянули выи изу­крашенные резьбой прялки, тихой прелестью обрызган­ных солнцем полян веет от потертых до лоска берестя­ных туесков, и как будто еще хранят запах масел — льняного да конопляного — вовсе почерневшие от вре­мени корчаги...

Многие из этих про­стых, я бы сказал, уникаль­ных в своей благородной простоте изделий народных ремесел пришли и еще придут на холсты живописца. А сейчас сам он, крепыш с лицом русского северного типа, с русыми завитками на висках, в расстегнутой рубахе и вымаранном крас­ками переднике, так похож на мастерового человека — не хватает только шнурочка округ лба. И хоть правда, что внешность людей никак не говорит об их духовном мире, однако уж больно слит весь облик Стожарова с его широко известными полотнами. Ведь и излюб­ленные мотивы Владимира Федоровича — северная на­ша деревня, высокие рубле­ные избы, народные празд­нества, древние храмы и тот удивительно теплый кре­стьянский быт, где естест­венны и запеченый до золо­той корочки ситный хлеб, и деревянные солоницы, и рас­шитые полотенца, и пыла­ющий медью самовар.

Общеизвестен живой интерес, с которым послед­ние годы нынешнее поколе­ние всматривается в свое В.Ф.Стожаров прошлое, находя в нем уди­вительные художественные ценности,- будь то воздвиг­нутая без единого гвоздя многоглавая деревянная церковь или девичий ко­кошник, затейливо расши­вавшийся бисером долгие ночи при лучине. Интерес закономерный, ибо вечна связь времен, и нет горше трагедии, чем забвение на­цией истоков своего духов­ного склада, Но вот уже и раздаются голоса ретивых критиков от искусства, при­числяющих этот интерес к пресловутой «моде», а то и обвиняющих почитателей старины в извращении по­нятия «патриотизм», в нео­славянофильстве и бог знает еще каких грехах.

Что сказать на это? Ну, разумеется, место древней прялки — в музее, в коллек­ции истинного ценителя, в мастерской для исследова­ния традиций народного прикладного искусства, а не в комнате нынешнего кол­хозника. Благо, в прялке нужда отпала давно. И ухо­дящими под облака белока­менными стенами Новгород­ской Софии мы любуемся отнюдь не оттого, что раз­деляем идеи, ради которых чуть ли не тысячу лет на­зад был воздвигнут собор.

Но дайте же мне, рус­скому человеку, припасть к моему национальному до­стоянию! Другие времена, другие нравы. Но тысячу раз прав был В.И. Ленин, ратовавший за освоение всего истинно ценного, что накопили пред­шествующие поколения. Ведь, согласитесь, странно уловить слуху в программе передач Московского радио: «...Любителям русской пес­ни...» Вот так! Свое, род­ное, национальное искус­ство — это, оказывается, на любителя... А мы толкуем о патриотизме!

Оттого-то нам и дорого творчество художников глу­боко народных. А таковым давно уже признан заслу­женный деятель искусств РСФСР Владимир Федоро­вич Стожаров, пришедший ныне к расцвету своего са­мобытного творчества.
Он родился в Москве, но с детских лет бывал и в Архангельске, и в Ярослав­ле, и в Рязани, и в Костро­ме, и во многих заповедных деревнях, разбросанных во­круг этих центров русской культуры, где, к счастью будущего живописца, жили (и живут) его многочислен­ные родственники. Так ярко западали в душу мальчика белые северные ночи, когда у окна без лампы можно читать газету, резкие грани между золотым от слепя­щего солнца тающим сне­гом и знобкими синими те­нями марта, бревенчатые избы, по которым загустев­шим медом стекает закат­ное солнце.

А юность пришлась на войну. Тяжелые первые годы ее Володя Стожаров про­вел в Башкирии — туда эва­куировалась Московская ху­дожественная школа, где он учился. Не легкое было вре­мя: сто пятьдесят граммов хлеба в день, промерзшие классы, тоска по дому... И когда возвратились в Мо­скву, когда фронт неудер­жимо перекатывался к за­паду, ожидание светлого дня победы слилось у юноши с ожиданием того счастливого времени, когда радужные краски детства прольются на его полотна...
В первый же послево­енный год Владимир Сто­жаров поступает в Москов­ский художественный инсти­тут им. Сурикова. Шесть лет трудной, но такой инте­ресной, благословенной сту­денческой жизни, И вот — 1951 год. Диплом в кар­мане, и — ничего еще не говорящее: начинающий жи­вописец...

И сразу—в жизнь, на простор. Казахстанская це­лина, Енисей, Игарка... На­писанная в те годы картина «Туруханск» сразу привле­кает внимание творческой общественности.

Нет, он избежал печальной участи многих сверстников, мучительно искавших свою творческую дорогу, то примыкавших, то охладевавших к тем или иным «измам». Чувство родного, кровного сразу прорвалось в нем и вызвало к жизни тот композиционный строй, ту живописную манеру, которым и по сей день верен Владимир Стожаров. Он по-клонился единственному «изму», а именно — реализму и с лихвой вознагражден за столь удачный выбор. Об уверенном восхождении живописца по ступеням мастерства свидетельствует хотя бы сухая хронологическая справка о произведениях, получивших заслуженное признание: 1956 г,— «Хлеб», 1957 г.— «Ростов Великий», 1958 г.—«Село Андрейково. Покров», 1959 г.—«Приезд на слет колхозников-передовиков», 1960 г.— портрет телятницы В. Шуршилиной, 1961 г.— «Натюрморт с подковой», 1964 г,— «Каргополь», 1965 г.— «Идет первый теплоход» и т. д. Заслужить, чтобы картины, написанные всего через несколько лет после окончания ученичества, а именно — «Село Андрейково. Покров» и «Приезд на слет колхозников-передовиков»— заняли достойное место в Третьяковской галерее и Русском музее—такое дано не каждому... Ныне около шестидесяти музеев страны хранят полотна живописца. Наверное, много можно говорить о чисто технических особенностях работы Владимира Стожарова. Искусствоведы, в частности, Л. Бубнова, отмечают цветовую насыщенность его полотен, добротную крепость живописи, пастозную ма-неру письма, Утверждается, что изобразительный язык художника вобрал в себя колористические находки московской школы, таких ее представителей, как Туржанский, Архипов, Юон. Я бы прибавил к ним еще и Нестерова, и Коровина, и Малявина, живописцев разных, но, однако же, уверен, чем-то очень близких по духу Владимиру Стожарову.

Но дело даже не в этом.

Все-таки главное в художнике — его мироощущение. Можно разными глазами взглянуть на ту же старую северную деревню, которую много лет пишет Стожаров, на покосившиеся деревянные церквушки под низким сумеречным небом, на предметы старого крестьянского быта, которыми изобилуют натюрморты живописца. В сущности это ведь Русь уходящая. И нотки уныния, скорби, могли бы лечь на полотна, не обладай художник трезвым чувством перспективы, умением крепко увязать традицию и современность. Любимые им густые коричневые, красные, золотистые тона сообщают этюдам и картинам Стожарова крепкий, здоровый оптимизм. И всюду — добрая улыбка автора.

Взгляните хотя бы на его натюрморты. Скажем, на «Московскую сдобу», или «Лен», или на совсем уж «несовременный» натюрморт с подковой. Многое уже ушло, многое постепенно уходит из нашей жизни. И однако же сколь велика сила искусства! Живут печеные, будто сейчас с пылу с жару, петушки да коники, живут пестрядиные накидки, веселые вальки, живет шелковистый пучок северного льна. Главное, живут, неотделимые от нашего бытия, в полной гармонии с ним. Так происходит чудо воскрешения.

А великолепные стожаровские пейзажи!

Здесь стоит сделать одну оговорку. Стожаров преимущест в е н н о пейзажист. Но из тысяч (тысяч!) этюдов, сделанных художником в любимых своих местах, найдется совсем немного холстов, где бы царствовала одна «чистая» природа. Прямое или косвенное присутствие человека для Стожарова-пейзажиста как бы обязательно. Вместе с тем художник настолько точен в передаче красок родной земли, настолько внимателен, скажем, к деталям северной деревенской архитектуры, что спутать его с кем-либо совершенно невозможно. Счастлив же творец, сказавший в искусстве свое слово!

Так вот, об этих пейзажах Стожарова, о пейзажах-жанрах, как их иногда еще называют. И тут старина совершенно оправданно соседствует с новью, более того, этот симбиоз как бы подчеркивает поступательность духовного и со-циального движения нашего общества... Залитая мартовским солнцем деревенская улица, добротные срубы с окнами в резных наличниках, с крылечками, наново обшитыми золотистым тесом. И посреди этой улицы— живописно разместившиеся повозки с лошадьми, красочные толпы колхозников, приехавших на слет. Стожаров редко прораба-тывает психологическую характеристику изображаемых людей — только в портретах, где без этого, конечно, не обойтись. Но сколько же спокойного, хозяйского достоинства в позах, в лицах этих людей, как праздничен общий колорит—яркие полушалки на женщинах, свежее сенцо в санях, живая стайка кур во главе с красноголовым петухом!

И здесь, в «Приезде на слет колхозников-передовиков», и в групповом портрете «У самовара», и в «Селе Андрейково. Покров» художник откровенно любуется изображаемыми персонажами, бесхитростными бытовыми сценками. Даже когда на первом плане у него не люди, а характерные — о двух этажах — северные дома, стены и купола древних храмов или лодки под моросящим небом,— вы все равно ощущаете это любование. От имени своих героев художник как бы говорит с великой гордостью: хорош наш край, богат красотой, и ничего другого нам не надо, кроме этой земли, кроме нашего крестьянского труда,— на том стоим.

От любви к русской земле, от гордости за ее народ и идут у художника насыщенный мажорный колорит, широкая манера живописи, мощная загрузка холста. Это все очень правильно — содержание определяет форму.

Любовь к родной земле... Я, может быть, повторю уже известную истину, но именно эта любовь оберегает настоящего художника от национальной ограниченности. Напротив, только искусство, крепкими корнями связанное с родной почвой, способно проникать в тайны достижений мировой культуры, чтить и уважать духовные ценности, самобытность других народов. Отчетливо видно это на примере творчества Владимира Стожарова. Кажется, трудно найти более горячего приверженца русской темы. Но не так давно Стожаров побывал в Италии, во Франции, много и плодотворно работал там. И — вот они, многочисленные рисунки, этюды, уже законченные картины! Да, эта вода, эти залитые зноем стены и раскаленное, почти фиолетовое небо,— конечно же, Венеция. А там — Париж, а там — улочка ти-пично французского городишки...

И за рубежами родной страны в центре внимания Стожарова не всемирно прославленные памятники архитектуры, не легендарные красоты юга, не выдающиеся личности, а самые обыкновенные уголки тех стран, обыкновенные улич-ные сценки, обыкновенные люди. Это сложно — в будничном увидеть типическое, найти подлинную красоту. Что ж, Стожарову это удается...

И все же, и все же...

Показывая зарубежные работы, Владимир Федорович украдкой поглядывает в сторону других, заветных своих холстов. И не выдерживает в конце концов: — А Россия-то наша не хуже...

И снова проходят перед нами тихие стожки в прозрачной дымке летней северной ночи, бревенчатые баньки у реки под деревней, уходящие под облака купола древних церквей, праздничные толпы северян... Отчему краю навечно отдано сердце живописца.

26 ноября 1971

Вы — на выставке произведений живописца Владимира Федоровича Стожарова. Приглядитесь к его полотнам, войдите в мир созданных художником образов — и с детства лелеемая любовь к родной земле с ее многовековой и героической историей, с ее изумительной культурой вспыхнет в вашем сердце с новой патриотической силой. Вы поймете, что перед вами творения мастера истинно народного, потому что глубоко уходят в родную почву корни его творчества.

Как-то М. Исаковский сказал: «Поэт обязан разговаривать со своим читателем как самый искренний друг, а не как «жрец», изрекающий истины на каком-то выдуманном им самим языке». Эти слова, распространимые на любую другую область искусства, могут служить прекрасной характеристикой очень поэтического творчества В. Стожарова. Да, он так и говорит с теми, для кого работает неутомимо и вдохновенно,— говорит как добрый и щедрый друг. Его полотна отличают художническая правда, пристальное внимание к драгоценным свойствам народного духа. Эти качества в сочетании с верно найденными изобразительными средствами позволяют    В. Стожарову творить по меркам высокого искусства.

Владимир Федорович Стожаров родился в 1926 году в Москве и рано приобщился к непреходящим ценностям отечественной культуры. Еще мальчиком он бывал в Архангельске, Ярославле, Рязани, Костроме, в старых деревнях, где сохранились изделия народных ремесел — эти уникальные сокровища русского искусства. Навсегда поселилась в детском сердце удивительная красота природы северной России.

Мальчик поступает в московскую среднюю художественную школу, заканчивать которую ему пришлось в трудные годы войны. Затем — Художественный институт им. В. И. Сурикова. А из стен его — сразу в жизнь, на вольные просторы родной земли. Он путешествует по целине, спускается вниз по Енисею до самого Диксона, посещает города и села русского Севера. Написанными в те годы картинами «Туруханск», «Ростов Ярославский», «В Кострому» молодой художник приносит в советское изобразительное искусство свою тему, свои цвета и краски, свой взгляд на изображаемую действительность,

С того времени начинается стремительный взлет дарования живописца. Из-под его кисти одна за другой выходят картины, вставшие в один ряд с лучшими произведениями советской живописи,— «Хлеб», «У самовара», «Село Андрейково. Покров.», «Приезд на слет колхозников-передовиков», портреты знатных тружеников Рязанщины В. Шуршилиной и В. Жукова, «Натюрморт с подковой», «Каргополь», «Встреча первого парохода», «Село Большая Пысса», «Деревня Сёрдла», «Лен» и многие другие. Сотни, тысячи этюдов, многие из которых и живописно и тематически настолько закончены, что имеют вполне самостоятельное значение, говорят об огромном творческом напряжении художника.

В. Стожаров — постоянный участник российских и всесоюзных художественных выставок; около шестидесяти музеев хранят полотна живописца, а его лучшие произведения заняли достойное место в Третьяковской галерее и Русском музее. В 1965 году высокие достижения В. Стожарова в советском изобразительном искусстве отмечены присвоением ему звания Заслуженного деятеля искусств РСФСР.

В последние годы живописец, и ранее тяготевший к исторической теме, создал целый ряд картин, являющихся заметным вкладом в художественную летопись нашей Родины. Это — «Псков. Церковь у Пролома», «Новгород. Курицкая церковь», «Псковский кремль» и т. д. Цветовая насыщенность, добротная крепость живописи, удивительное — стожаровское — настроение этих картин осязаемо и свежо доносят до нас и прелесть исконно русских земель, и неумирающую красоту сооружений, воздвигнутых трудом и талантом русских мастеров, и, главное, атмосферу тех далеких лет.

В. Стожаров обладает счастливым чувством исторической перспективы, чувством народных традиций. Вглядитесь  в  его   натюрморты. Это всегда — веселая ярмарка цвета, искрометный праздник народного духа. Предметы старого крестьянского быта, изделия народных умельцев — прялки, братины, туеса, вальки, расшитые льняные полотенца, поставленные и положенные на деревянные крестьянские столы под золотистыми бревнами русских изб,— живут неотделимые от нашего бытия, в полной гармонии с ним. Думается, не только мы, но и дети наши будут благодарны художнику, подвижнически работающему на то, чтобы «не распадалась связь времен».

Живописец глубоко русский, В. Стожаров однако не замыкается в национальных ограниченных рамках. Не так давно он побывал в Италии, во Франции, после чего создал впечатляющие по колориту и цветовой насыщенности произведения — «Сан-Джиминьяно», «Венеция», «Шартр. Франция» и т. д. Эти картины — не только прекрасные образцы городских пейзажей. В будничных сценках, в характерной архитектуре зданий, в точно переданных красках проступают типические национальные черты изображенной натуры.

Но конечно же, сердце художника, его постоянный творческий поиск— в России, в своих обетованных местах. И Владимир Стожаров, пришедший к расцвету творческих сил, продолжает творить пленительную галерею живописных поэм о России.

                                                                                                                                Михаил Горбунов,

                                                                                                                 Главный редактор журнала «Москва»

26 ноября 1971г.

ВЛАДИМИР ФЕДОРОВИЧ СТОЖАРОВ
Член-корреспондент Академии художеств СССР, Заслуженный деятель искусств РСФСР, Лауреат Государственной премии имени И.Е.Репина

 

...Имя Стожарова стало появляться среди художественной молодежи с начала 50-х годов, и с тех пор, в течение двадцати лет, не было ни одной крупной выставки изобразительного искусства, где бы его произведения не были замечены зрителями и критикой, не впечатляли бы своей серьезностью и строгой красотой, напряже­нием мысли и чувства, цельным гармоничным колоритом.
Развитие художника казалось ровным, без резких поворо­тов и скачков, и он медленно, последовательно добивался постав­ленной цели, с огромным трудолюбием и упорством штудируя из­любленные живописные мотивы. ...Он шел неуклонно вверх — рос­ло живописное мастерство художника, глубже проникал его взгляд в суть явлений, значительнее и духовно богаче становились его об­разы. И в произведениях 70-х годов — больших пейзажах и натюр­мортах... дарование его достигло расцвета.
...Со студенческих лет он начинает ездить в северные области России. ...Постепенно...эти поездки превращаются в настоятель­ную потребность жить и работать в дальних деревнях, в гуще наро­да; села и города русского Севера становятся для Стожарова... творческой мастерской...
Сотни тонких, полных задумчивости и поэзии живописных этюдов посвящает Стожаров русскому Северу. Его привлекают бо­льшие северные села с рядами прочно рубленных деревянных до­мов, с маленькими баньками на сваях у реки, небольшие провин­циальные города с возвышающимися в центре древними соборами и кипящей вокруг них современной жизнью.
Этюды Стожарова — не эскизные наброски, а серьезные живо­писные штудии... Художник зорким взглядом изучает каждый дом, каждый сарай, каждое окошко и бревно: как они построены, пригнаны друг к другу, какой у них цвет, форма, характер. Поэто­му он часто располагает на холсте лишь один дом и пишет его вни­мательно, вплотную, как портрет живого существа...
...С глубоким вниманием присматривается Стожаров к лю­дям русского советского села. Их спокойное достоинство, естест­венная деловитость, простодушная веселость — все это трогает и волнует художника. Одна за другой появляются в его творчестве жанровые картины, посвященные жизни современного колхозно­го села: "Приезд на слет колхозников-передовиков", "Село Андрейково. Покров.", "Исады. Переправа".
...Люди в простой, подчас неуклюжей, но живописной одеж­де заполняют улицы села: съехались колхозники на розвальнях, суетятся трактористы у своих машин, женщины в полушубках и платках смеются и спорят с парнями, спешат люди в сельсовет, толпится народ на переправе, девушки в цветастых платьях тан­цуют под гармонь... — словом, кипит будничная сельская жизнь.
...При таком пристальном интересе художника к народным основам жизни, к крестьянскому быту, сельской архитектуре в живописи его нет ни огрубления, ни примитивности, ни малейшей подделки "под народность", напротив, Стожаров все свое умение, все профессиональные живописные навыки, весь художнический темперамент вкладывает в изображение жизни простых людей, стремясь найти самое точное и тонкое отражение того, что видит, знает и любит.
...Но вот в жизненную биографию художника врывается знакомство с Италией, и живопись его загорается новыми краска­ми... Художника, привыкшего к полутонам Севера, Италия порази­ла феерией ярких красок. В его итальянских этюдах, особенно на­писанных в Венеции с ее каналами, причудливыми палаццо и живо­писными обветшалыми домиками, красочное богатство, игра цве­товых рефлексов, их солнечная прозрачность достигают наивысшей степени.
...Многое...увидел и почувствовал Стожаров особенно во вре­мя второй поездки в Италию в 1967 году, которая падает на наибо­лее зрелый период его творчества.
...Натюрморт занимает особо значимое место в творчестве Владимира Федоровича Стожарова. Выбор сюжетов, композиция предметов, колористический и живописный строй и — главное — весь образный характер натюрмортов Стожарова подчинены одной идее — воспеванию быта, творчества, труда русского крестьянина.
Незавершенным остался творческий путь Стожарова, он ушел из жизни в расцвете сил и унес с собой много замыслов, дум и мечтаний. Но сделанное им в искусстве очень значительно, и он занимает свое, особое место в советской культуре. Двадцать лет творческого труда, отданного одной идее, одной художественной теме, при постоянном совершенствовании и развитии своего мас­терства — таких примеров в истории искусства немного.
...Сочетание силы эмоционального переживания с художест­венным осмыслением жизни составляет особенность творчества Владимира Федоровича Стожарова, и это позволяет высказать уве­ренность, что искусство его всегда будет волновать людей.

(Из статьи Л.Крамаренко "Русский живописец Владимир Стожаров", журнал "Художник", 1974, № 11.)

МИХАИЛ ГОРБУНОВ
ЗЕМЛЯ. СОЛНЦЕ. ХЛЕБ.
К 50-летию со дня рождения Владимира СТОЖАРОВА

 

Лет двадцать назад на одной из москов­ских выставок я увидел пейзаж и тут же почувствовал, как забилось под левым реб­ром — сладко и счастливо.
Наконец-то! Было такое ощущение, что я долго искал что-то очень дорогое мне, знал, интуитивно предугадывал, что оно есть, и искал, и вот теперь нашел, и мне будет легче жить на земле.
Текли и текли минуты, а я не мог отойти от картины, погружался и погружался в нее, не слыша приглушенного говора передвигаю­щихся по выставке толп, будто то, что я ви­дел, принадлежало мне одному.

Годы заштриховали в памяти какие-то детали пейзажа, но цельно весь он стоит перед глазами — серо-серебристый и густо­коричневый забор с оплывающим по нему скупым солнцем, рубленые избы на берегу, еще не успевшая осветлиться весенняя вода... И все... Крохотный кусочек северного рыбац­кого села, одного из сотен подобных ему.
Что же могло поразить мое вообра­жение?
Тогда я не смог бы ответить на этот вопрос. Я не могу ответить на него и сейчас, ибо в таком случае мне нужно было бы раз­гадать тайну самой поэзии, ее великой благодатной силы... Знаю только одно: мне не хватало именно этого пейзажа, сердеч- ного толчка тому, что смутно жило во мне. Я понял, что уже не могу существовать без того, что увидел живописец. И Север власт­но позвал меня.

Были плоты на Северной Двине, идущие вровень с водой, косо поставившие голубые дымки очагов, были деревянные церковки на Пинеге, синяя вода и серебряные камни Беломорья, были простые, красивые люди и тихие беседы с ними в белые ночи... И сейчас мне трудно даже вообразить, чтобы этого всего не было в моей судьбе, потому что было, может быть, главное, что должно было быть... Как знать!
Под тем пейзажем стояла подпись — Стожаров.
Я не знаю художника, чей облик, сама человеческая суть были бы так слитны с его делом.

Впервые мы встретились с ним в его мастерской, одно окно которой выходит на Москву-реку, на Нескучный сад. Была весна. Освободившаяся ото льда вода темно и чешуйчато рябила под ветром, высокий про­тивоположный берег проступал в сером небе клубами лиловатых, еле-еле подернутых зе­леною дымкою воздушных деревьев. И мас­терская была наполнена запахами весенней земли, воды, ветра, и, будоража, пахло красками, дальними далями, и большая ком­ната была краешком этих далей, оазисом его, Стожарова, обетованной земли,— вся она была заставлена туесами, братинами, сулеями, прялками, вальками, и сам хозяин мастерской, в рубахе, распахнутой на креп­кой груди,- со своим оживленным лицом, с открывающими высокий лоб кудрявящи­мися волосами, с озорнинкой в светлых гла­зах и на губах, прячущихся в простецкие усы, больше походил на русского мастеро­вого человека, нежели на именитого столич­ного художника.

Не ради моды, пошедшей с некоторых пор на изделия древних русских ремесел, было собрано все это в мастерской, но и не только ради утилитарного назначения — обычной натуры для многих стожаровских натюрмортов. Художник жил ими, они помо­гали ему проникать в вящую, сердцевинную суть народной культуры, без которой Сто­жаров не был бы Стожаровым с его. чутким осязанием современности. Без всего этого, наверное, не было бы «Села Андрейкова», «Приезда на слет колхозников-передовиков», портрета рязанской телятницы В. Шурши-линой....

Современность всегда осмысливалась художником в ее корневых связях с исто­рией. И эта связь жила в нем самом — просто и естественно, как живет в человеке его сердце.
Искусство Стожарова поражает не тра­гедийным накалом страстей, не разгулом слепых стихий. Иной раз уловленные худож­никами апофеозные высверки бытия чело­века и природы воздействуют на наше созна­ние своей очевидной значительностью, эф­фект уже как бы предопределен.

Дарование Стожарова поражает пря­мо противоположным свойством — способно­стью возвести в степень значи­тельного «рядовые», «обыденные» явле­ния жизни.
И, главное, убедить: да, вот эта сценка деревенской пляски под гармошку, когда студено наплывают на избы аспидные осен­ние тучи, а мужики и молодайки поснимали стеганки и в домашних, сельповских руба­хах да ситцах ударились в танцы, закру­жились в. коротком веселом гомоне,— эта сценка достойна высокой живописной кисти, кажущаяся ее ординарность вырастает до многогранного обобщения. И сама картина уже есть национальное достояние: среди прославленных полотен Третьяковки на­шлось место и «Селу Андрейкову».

Такое прочтение Стожарова приме­нимо к большинству его полотен и этюдов, особенно — к натюрмортам, на которых аккуратная пирамидка яиц, гроздь черной рябины либо ковш, налитый до краев ме­дом,— не просто фактурная и цветовая ве­щественность картины, но некие поэтические символы, осмысленные художником с высот его эстетического мироощущения, и, пленен­ные, мы тоже поднимаемся до этих высот, до напряженной внутренней любви и боли живописца.

Две творческие манеры, два пути нрав­ственного познания мира. Не рискую прово­дить между ними какие-то параллели, тем более отдавать предпочтение тому или дру­гому — это было бы против диалектических связей в искусстве. Думается только, что путь Стожарова сложнее.
Из большого северного полотна «Карго­поль» я вычленяю небольшой фрагмент— в данном случае не ради подробного изуче­ния живописных качеств картины. От ухо­дящих в верхний обрез холста темных купо­лов древнего собора с загустевшими на них последними лучами вешнего солнца мой взгляд, минуя темную деревянную крышу и забор, опускается к группке людей, то есть к выделенному мною фрагменту, и тут художник заставляет работать мою пи­сательскую фантазию.

Снег сошел с темной парной земли, он лежит только смерзшейся глыбкой — там, куда не достает короткое и скупое солнце. Отбеленные пестрядинные дорожки висят на заборе... Время весенних забот, время глав­ной заботы — рыбацкой путины на Лаче, на Онежье. Каргопольцы ладят ладьи!
Мужик склонился над опрокинутым вверх дном суденышком, конопатит его — в ногах у него корзина с паклей. Жена с девочкой на руках поджидает хозяина дома, видно, готов ужин. Но по другую сторону лодки, как по другую сторону баррикады, двое соседей, отсутствующе сунув руки в карманы и не глядя на женщину, тоже ждут: может, она все-таки не вытерпит, уйдет, и тогда они, втроем, по своему муж­скому обычаю посидят чин чином, потолкуют об этой самой путине за безгрешной сто­почкой... По склоненной спине человека, ока­завшегося «между двух огней» и с видимым сосредоточением ушедшего в работу, мы чувствуем, что его мучает этот вопрос: кто же кого переждет... И вот этот добрый, чу­точку иронический психологизм выбранного мною фрагмента уже уводит меня дальше, в чистую, светлую северную новеллу, откры­тую художником.

Я подолгу смотрю на подаренный мне Стожаровым этюд — две состарившиеся де­ревянные амбарушки среди мощного север­ного весеннего разлива, с его ветровыми си­ними далями, с низко идущими напряжен­ными темными облаками, и вижу глубокую человеческую суть, которой одухотворил художник этот «безлюдный» этюд. Ведь не­даром же он назвал его — «Иван да Марья».
И я думаю о том, какая же огромная работа мысли, заключена в сотнях (сотнях!) его этюдов (не говорю уже о картинах), отличающихся глубинной сюжетной з а конченностью художественного произ­ведения.

Он родился и жил в Москве, а земли его праотцев — ярославские и костромские зем­ли,— кровная сопричастность с духом и плотью древней русской культуры была как бы написана ему на роду. И совсем не слу­чайно в орбиту его художнического поиска вошли и Псков, и Рязань, и Новгород, и Ярославль, а корневые ветви истории уво­дили его на север, где не храпели кони пече­негов и не свистели стрелы татар,— там цен­ности Руси встают из веков, вовсе лишенные чуждых наслоений, в чистом национальном облике, будь это домотканый набивной са­рафан, глиняный, нашей, русской, антики кувшин или белокаменная церковь, увенчан­ная мягкой, лебяжьей формы, луковкой...
Церкви, эти монументы отечественного зодчества, каждый из которых, по выраже­нию Николая Ромадина,— прелестное сре­доточие гармонии, сотворенной когда-то не столько ради истой веры во всевышнего, сколько ради святой земной красоты,— укра­шают многие стожаровские холсты. Они были для него кладезем цвета, ритмической и объемной деталью, объединяющей жи­вописную композицию любимых им деревян­ных изб и ранних, весенних, либо поздних, уже предснежных облаков.

С течением времени Стожаров стал писать уже не церкви, но храмы...
В последнюю нашу встречу у него в мастерской я увидел почти завершенную картину — призрачно залитые зимним лун­ным сиянием белые каменные стены с глу­хими нишами и воротами. Это был Ярославль, город-страж земли русской, и эти стены, осиянные вечной луной, выходили из ночи, как будто из самой истории...
Это был уже храм. Величественный храм патриотического народного духа.
Игорь Попов, сотоварищ Стожарова по дальним творческим поездкам, вспоминает как после долгой и трудной работы на при­роде они с Ефимом Зверьковым уламывали Стожарова отдохнуть. И тогда он со слад­кой мукой в глазах сказал: «Отойдите, му­жики. Сердце рвется. Писать охота...» И в этих словах — весь Стожаров.
Да, он упоенно любил свое дело — лю­бовью, исходящей из его любви к родной земле и населяющим ее людям.
Там, в местах своего постоянного па­ломничества, он работал «от снега до снега», уезжал из Москвы ранней весной и затем — осенью, возвращался уже после Покро­ва — со множеством этюдов, с живым мате­риалом, которого ему с лихвой хватало на зиму, а нередко с готовыми великолепными полотнами. В этих поездках он работал при любой погоде — в мороз, в дождь, в снег, в грязь, по десять — двенадцать часов, а в белые ночи — почти все сутки...

Любому состоянию природы отзывалась его чуткая душа, и теперь, когда перед гла­зами проходят его этюды — и мартовский снег среди пригретых первым солнцем бре­венчатых домов, и ранняя тихая зелень, обдавшая деревья, и похожие на шеломы ратников стожки на золотых российских жнивах,— ты уже не замечаешь, как сложно все это замешано, как прочно, естественно сбито и поставлено...
Мне помнятся слова Гелия Коржева, сказанные им при прощании со своим дру­гом: «Он творил, уже не заботясь о приемах и технике, свободно и ярко». И еще: «За свою короткую жизнь он сделал необычайно мно­го. Много и в прямом смысле... и, может быть, еще больше существом своего твор­чества».
Мне хочется сказать о цене, которой это ему удалось. О его одержимом, жертвенно преданном служении искусству.

Нужно было обладать характером, убежденностью, я бы сказал, смелостью, чтобы в окружавшей его атмосфере мучи­тельных поисков «оригинальных» истин и манер, вспышек и крушений живописных мод устоять перед соблазном новаций, твердо пойти по торной, но и тернистой тропе национальной традиции, обогатить достижения прошлого своей стожаровской кистью и в конце концов сказать своеобыч­ное, действительно новаторское слово.
У него своя тема, свое художническое сознание, свой живописный стиль, и это еще одно доказательство того, сколь широки воз­можности приложения истинного таланта на необозримом национальном стрежн е нашего искусства.

Стожарова ни с кем нельзя спутать, и никого нельзя спутать со Стожаровым — именно с существом его творчества, из кото­рого исходит уже форма, тоже чисто стожаровская,— насыщенное, мажорное звуча­ние красок, мощная, точная работа кисти, крепкая загрузка холста, удивительно теп­лый лиризм его картин, находящий отклик в каждом чувствующем сердце.

Искусствоведение утверждает, что он — последователь живописной школы «Союза русских художников». Что ж, эта связь по­четна, тем более что она совершенно ли­шена какой бы то ни было эклектики. Она, эта связь, как раз и говорит о глубоких творческих исканиях художника — попро­буйте обнаружить у Стожарова хотя бы отголоски изобразительных манер Архипова, Юона либо Туржанского. И Архипов, и Юон, и Туржанский оставили свои пласты в совет­ском искусстве. Теперь мы отчетливо видим и пласт Стожарова, прошедший уже на гребне нашего времени.

Стожаров никогда и никому не подра­жал, и невозможно подражать Стожарову — эпигонство просто страшится его разитель­ной индивидуальности.
На последней российской выставке в Манеже был пейзаж. Издали — Стожаров, при ближайшем рассмотрении — бледное его подобие. Все объясняет подпись — картина сделана в память живописца. Ну, это еще можно понять, хотя, впрочем, трудно, как трудно и принять — памяти мастеров обычно посвящаются собственные открытия.
С младенческих лет мы видим добрые начала открывающегося нам мира. Видим землю, солнце, хлеб.

Сложнее и сложнее хитросплетения на­ших судеб, выборочнее, осмотрительнее лю­бовь и ненависть, и только неколебимо прекрасны земля, солнце, хлеб.
Благословен же труд художника, ис­кусство которого зиждется на понятиях, близких людям от колыбели до последнего вздоха. А сквозная, выстраданная сердцем тема Стожарова — земля, солнце, хлеб. Потому-то оно и дорого нам, что, прос­тое и возвышенное, утверждает вечные источники, дающие человеку жизнь и несу­щие ему добро. А они есть — 3 е м л я, Солнце, Хлеб.
Полотна Стожарова — это с кровью впитанные русские национальные сказания, исторгнутые им в наивысшем напряжении чувства. Это не приверженность, а родство. Но такова логика эстетики: чем более на­ционален художник, тем глубже, настойчи­вее, а главное, уважительнее проникает его взгляд в иные культуры.

Вспоминаются слова Рокуэлла Кента: «Под блестящим покровом современной жизни, ее культурных манер и одежд, все возрастающих удобств находится Челове­чество, Человек с его разумом и чувствами. Разве это не. заставляет нас стремиться про­никнуть сквозь покровы, чтобы познать че­ловека, его сущность? Разве искусство не должно открыть ее нам?»

Говоря так, выдающийся американец обращал свой взор к Гренландии и эскимосам, которые, хоть и «далеки от культуры каменного века, тем не менее во многом... остались такими же, как и были». Стожарова влекли страны и народы, чьи памятники зодчества и имена живописцев вошли в мировые хрестоматии искусства. Он посещает Италию, Францию... Это он-то, написавший «Натюрморт с подковой» и «У самовара». И тут кажущийся курьез обернулся непререкаемой закономерностью: итальянские и французские холсты художника — подлинно народны, за прославленными красотами юга, давно ставшего Меккой живописцев мира, он сумел увидеть и прочувствовать народную душу, незамутненную временем народную культуру с ее характерными красками, внутренней национальной плотью. Оставаясь верным своим принципам, он и там познавал человека, его сущность. Он писал землю, солнце, хлеб.

А я все вспоминаю тот, первый увиденный мною пейзаж Стожарова. Он привезен им из первых дальних скитаний, в которые художник пустился сразу же, как только получил диплом об окончании Суриковского художественного института. Тогда он был совсем молодым. Я подчерки-ваю — совсем молодым, потому что свой стожаровский пласт в искусстве он успел заложить в стремительном течении считанных лет. Он и сгорел молодым. Так в холодном осеннем небе сгорают звезды, стожары, полыхнув перед гибелью своей большим тревожным и трепетным светом... Мы познакомились с ним, когда его творчество достигло подлинного расцвета, когда имя — Стожаров — уже соединялось с целым рядом творений, поющих заздравную песню древней и новой русской земле. И среди этих творений был «Лен», яркого ярмарочного цвета натюрморт с предметами русского крестьянского промысла — туесами, прялками и веретенами, с легким пучком льна на белом холстяном, народной вышивки, полотенце. Стрельчатые и привяло мягкие, золотые, со свежей зеленцой стебли, оканчивающиеся легкой бубенчиковой зернью, так живо и естественно связавшие картину с милой живописцу землей... Я знаю, что этот натюрморт был особенно дорог ему...

Дважды потом довелось мне увидеть этот пучок льна. Членом-корреспондентом Академии Художеств СССР Стожаров был избран за три дня до его кончины. Умер он, удостоенный этого высокого титула, уже не нужного ему самому, но утвердившего подвижнически высокие творческие заслуги художника для идущих вослед поколений... И гражданская панихида шла в одном из залов Академии. Он лежал, исхудавший, изможденный болезнью, успокоенный, и эта его успокоенность была страшно неестественной, вершилась жесточайшая несправедливость—ведь в жизни это была кипучая, своевольная, вольнолюбивая, по-русски удалая натура! И вдруг— тихая траурная мелодия, черный креп, венки, цветы, цветы, цветы... И какая же это добрая, преданная душа положила среди кровавых роз и гвоздик золотистый, со свежей зеленцой, с легкой бубенчиковой зернью, пучок русского льна! Потом была академическая выставка в Манеже. Стожаров по праву занимал большую стену. И на раму любимого им натюрморта было положено беремечко отцветшего, отшумевшего на вольном русском ветру льна.

август 1976

Я благодарен судьбе за то, что она свела меня с прекрасным русским художником Владимиром Федоровичем Стожаровым. Свела просто и случайно.
Было это, кажетея, в 1955 году, весною на творческой базе российских художников "Академическая дача" , что близь Вышнего Волочка. Я дикарем туда приехал. Нужно было устраиваться на постой и мне посоветовали пойти к тете Груше. "Ну что ж, живи." И тут же предупредила, что у нее уже живет молодой художник из Москвы.

Вечером мы познакомились: "Володя Стожаров". Тогда я не предполагал, что с этого знакомства между нами завяжется добрая дружба на всю жизнь. Писал он тогда, как и все его сверстники, но работоспособностью своей он меня удивил. С утра, без обеда, писал он мартовские этюды где-то далеко от нашей деревни и приходил домой уже затемно. Возвращался усталым и довольным.
Тогда его этюды восторга во мне не вызывали. Этюды как этюды, ничем не приметные. Но вот позже, когда мы с ним стали наезжать в наши Ярославские края, живопись его как-то быстро стала крепнуть, стала вырисовываться его, стожаровская, манера, появилось многоцветие палитры.
В Андрейкове, Глуховках, Галиче и Исадах Володя Стожаров работал с упоением, очень много, и этюды его один за другим шли лучше и лучше. Думаю, что именно в этот период он окончательно утвердился в своей теме, мастерство его окрепло, и с этого времени о Стожарове заговорили в среде художников, как о самобытном художнике.

Мне много довелось ездить и работать рядом с Володей Стожаровым, и я видел, как с каждой такой поездкой художник креп и мужал. Именно тогда, после первых поездок по Ярославской и Костромской областям, он вкусил прелесть работы на пленере и окончательно решил строить свое творчество на подлинном, натурном материале, привезенном им из дальних далей. Поездки эти радовали его открытиями удивительно красивых деревенских мотивов.

Будучи почти всегда в поездках, он стал задумываться над облегчением своего художнического снаряжения, над усовершенствованием его.
По натуре своей хозяйственный, с быстрой сметкой, он в каждом, даже малом, деле выказывал свою удивительную расчетливость и мудрость.
Скоро он изобрел новые этюдницы (кассетницы), да и сам этюдник усовершенствовал, приспособления разные придумал, картонки свои, стожаровские, стал готовить, особый рюкзак завел, одежду и обувь приспособил к работе на натуре в любую погоду. Много приемов новых придумал, много правил определил. И все это помогало ему легко, удобно и плодотворно работать. Это он убедил нас в том, что ехать на этюды стоит не менее чем на месяц. "Время нужно на то, чтобы место новое вынюхать, да недельку расписываться, а уж потом этюды пойдут сами".
К поездкам Стожаров готовился загодя и очень тщательно. Продумывал все до мелочей и никогда и ничего не забывал. Работал на природе много, жадно, успешно. Этюды у него получались всегда. Писал их, как мне кажется, легко, одним дыханием.

Много рисовал в карманный альбомчик. Мы, бывало, еще в постели, а он уже бежит, как на зарядку, порисовать что-нибудь, а заодно и мотив проверить. Работоспособности его можно было только удивляться. Не помню я ни одного дня плохой погоды, когда бы он не работал. Под навесом укрывался, за банькой прятался, на крыльце или под зонтом, но работал непременно.
Это он говорил: «В паршивую погоду этюды хорошие идут". Даже уже в сумерках, когда и красок-то на палитре не различишь, умел он написать хоть маленький, но верный этюд. "Это так, для памяти довесочек накропал. Погодится где-нибудь». От зори и до зори трудился этот беспокойный и настырный художник. Глядя на него, легко поверишь, что талант - это и впрямь тяжелейший труд.
По-моему, он вообще никогда не отдыхал. Год за годом в труде и труде.
А отдыхом для него была работа над этюдом. Все кажется мне теперь, что спешил он всегда все охватить, все переписать, будто боялся, что не успеет, не сможет. За 15 - 17 лет объездил он всю Северную Россию, побывал в Сибири.

Ездил он на свои места, им открытые, и почти не писал там, где побывали другие художники. Он любил забираться в глубинку, по нетореным тропам, туда, где сохранилась кондовая Русь, Русь деревянная, первозданная. Он был русским художником и любил все русское.
Я окидываю сейчас мысленным взором все его богатейшее наследие и восхищаюсь, горжусь этим не устающим художником. Люди многое узнают, поймут и заново осмыслят, когда увидят его вдохновенные пейзажи и натюрморты, почувствуют в них добрую душу художника Стожарова.
Я пишу эти строки в русской деревеньке на Костромской земле. Сюда мы приехали с Геной Дарьиным - постоянным попутчиком Стожарова в его поездках на месяц-полтора писать этюды.
Здесь мы были совсем недавно и с Володей, были несколько раз. Здесь все знакомо и дорого нам. Здесь прошли мы с тяжелым этюдником за плечами по полям и весям, по тропам и вдоль рек не один десяток верст, мы и сейчас, когда идем на этюды, не сговариваясь примечаем: «Вон Стожаровский мотив". Да, много здесь Стожаровских мотивов, много их и на Руси нашей Севернй. Воспетых им и не воспетых.

Видится мне сейчас его могучая фигура в куртке с бушлатом, не раз перекроенной и заштопанной его женой и помошницей Надеждой Константиновной, в штанах из пальтовой ткани, в утепленных резиновых сапогах перед этюдником. Стоит он при холоде осеннем на бойком ветру и жадно работает. Таким он запомнился навсегда этот прекрасный Российский художник Владимир Федорович Стожаров.

Ю. Семенюк. дер. Серединки, август 1976 г.

21 февраля 1977

В Москве, в залах Академии художеств, открыта выставка картин Владимира Стожарова. Владимир Федорович Стожаров прожил короткую, но необычайно интенсивную жизнь. Он писал много и в каждое произведение вкладывал свои глубокие чувства, все свое мастерство. Он работал непрерывно, не зная отдыха, с упоением и требовательностью к себе, с высокой художественной честностью. В его картинах нет ни банальных мест, ни равнодушных мазков. Это — творческое горение, яркий отблеск которого навсегда сохранится в советском искусстве.

Талант художника формировался и обогащался профессиональными знаниями в средней художественной школе, институте имени Сурикова, в Академии художеств. Творчество Стожарова было отмечено Государственной премией РСФСР имени Репина, он был награжден медалью Академии художеств СССР и избран ее членом-корреспондентом.

Творчество Стожарова развивалось под влиянием советской действительности, в годы, когда на основе интернационализма достигла расцвета национальная по форме, социалистическая по содержанию художественная культура каждого народа нашей страны. В общую сокровищницу советского искусства внес и вносит свой огромный вклад и русский народ, которому посвятил свое искусство В. Стожаров, отразив в картинах жизнь русского народа, колхозной деревни, русской природы («Приезд на слет колхозников-передовиков», 1959; «Идет первый теплоход», 1965; «Важгортские проводы зимы», 1966; «Суббота. Большая Пысса. Баня» 1966; «Прясла. Большая вода», 1969). Замечательны архитектурные пейзажи старых русских городов: Каргополя, Пскова, Изборска, Ярославля, Галича, Костромы, Суздаля, запечатлевшие творческий гений русских зодчих. А торжественные натюрморты: «Лен», 1967; «Натюрморт с рябиной», 1967; «Чай с калачами», 1972 — передают атмосферу труда, быта северных колхозных сел. Север России не балует художников ни ласковым климатом, ни звонкими красками, но в его суровости есть спокойное величие, а в сдержанной гамме—тонкость цветовых оттенков. Присущие стожаровским полотнам монументальность композиций и насыщенность колорита отлично выражают эту эпическую мощь и строгую красоту Севера.

Стожаров покоряет зрителей своим редким колористическим дарованием. Для него цвета не существуют вообще вне их носителей — реальных предметов с их фактурой и конкретными формами. Для него цвета предметов не существуют и вне характера освещения, вне воздушной среды. Стожаров остро чувствовал могущество света, который у него преображает окружающие предметы. На одних его картинах бревенчатые срубы домов — в лучах заката — пылают пурпуром и золотом, на других — лунной ночью — они таинственно мерцают пепельно-серебристым тоном. Есть картины, где снег розовый, есть, где он темнолиловый или голубой, но всегда полотно цельно, ибо в тончайшем соответствии меняется все остальное в картине — и небо, и деревья, и тени: художник объединяет все в дивные аккорды, полные удивительной гармонии. В полнокровных, жизнеутверждающих картинах Стожарова выражено восхищение этой rapмонией самой жизни природы, зодчества, предметной среды. Его искусство неразрывно связано с русской реалистической живописью в самом многосоставном сплаве красок, в красоте цветосочетаний; он не просто сохраняет, а развивает и приумножает ее славные традиции.

Стожаров — подлинный поэт России. В каждой его картине звучит музыка русских пейзажей, в их поэтическое изображение вложена душа народная, душа русского человека. Потому-то душа самого Стожарова, его талант открыты для радости, восторга от созерцания и красоты природы других стран и архитектурных творений других народов. В его пейзажах с традиционными северными селами и старыми городами предстает новая жизнь. В его натюрмортах — традиционные предметы крестьянского труда и быта. Но и здесь в каждом стожаровском мазке чувствуется горячая и нежная сыновняя любовь к Родине.

Выставка Стожарова никого не оставит равнодушным. Каждый, кто соприкоснется с ярким и самобытным искусством этого поэтичнейшего мастера, уйдет внутренне обогащенным, по-новому, особенно глубоко и свежо почувствует красоту родной земли, бесконечное очарование русской природы, испытает чувство гордости за расцвет русского социалистического искусства.

В. КЕМЕНОВ
Вице-президент Академии художеств СССР

Беляева Надежда Жоржевна. Старший научный сотрудник НГРК, хранитель фонда живописи. 

  «Это яркое проявление русского реализма...»

 В фондах Национальной галереи Республики Коми хранятся пять живопис­ных работ талантливого московского художника Владимира Фёдоровича Стожарова. Попали они к нам разными путями. Две были закуплены с передвижной персональной выставки живописца в 1972 году («Рим. Площадь Венеции» и «Муфтюга. Март. Амбар и прясла»). Три оставшиеся были переданы художе­ственному музею Коми АССР^[1] в 1975 из Росизопропаганды - государственной организации, занимавшейся покупкой художественных произведений и распре­делением их по музеям страны. Именно таким образом очутились в столице Коми края «Каргополь», «Муфтюга. Против света» и «Лязюв». После переезда Национальной галереи в здание бывшего духовного училища полотна Владимира Фёдоровича неизменно присутствуют в постоянной экспозиции, радуя глаз зрите­ля сочным письмом, разнообразием фактуры, любовным отношением к российско­му Северу.

В.Ф. Стожаров в д. Муфтюга. Редакция благодарит B.C. Палеву за предоставленную фотографию Стожарова.

Величественный  древний собор  с большими куполами и яркий разноцветный совре­менный автобус.

Аналогичной гармонией старого и нового отличается работа «Каргополь» (1963). На заднем плане изображена пятиглавая церковь Воскресения, наибо­лее живописная из всех каргопольских кубических храмов, с покрытием по закомарам, пропорциональным ансамблем мощных глав, неповторяющимся узором окон. «В фасадах Воскресенской церкви есть своя необъяснимая прелесть, и ходить возле одинокого древнего здания, стоящего на просторной площади, - большое наслаждение»,- написано в книге о Каргополье^[2]. Высится белокаменный храм, возведённый в конце семнадцатого века, а рядом приютились деревянные дома более поздних времён. Но от такого соседства дома вовсе не проигрывают: они согреты человеческим теплом. За каж­дой постройкой, забором, предметами быта чувствуются люди, их работа, ремёсла, тихое, неспешное существование с каждодневным трудом.

Каргополь - не первая встреча Стожарова с Севером. С 1960-го года он выезжал в Архангельскую область вместе с московским живописцем Ефремом Зверьковым и ярославскими коллегами Юрием Семенюком и Геннадием Дарьи­ным. В 1964 году Стожаров посетил и Коми край. Газета «Красное Знамя» писала: «Уже несколько лет приезжают в нашу республику московские худож­ники В.Ф. Стожаров и Е.И. Зверьков. Мы встречали их в Ухте, в Усть-Цильме, Ижме, Вильгорте, но особенно понравилось москвичам на берегах Мезени. В.Ф. Стожаров пишет своим друзьям на Удору: «Я побывал во многих сёлах и дерев­нях вашего района: в с. Пысса, Важгорт, Чупрово, Муфтюга, Верхозерье, Кривое, Ёртом и других. Много картин написал я в этих местах, и у меня с ними связаны самые лучшие воспоминания»^[3].

Е.И.Зверьков и В.Ф.Стожаров на Севере. 1965

Как правило, Стожаров приезжал на Север ранней весной, оставался на не­сколько месяцев, а потому, в силу нашей капризной и суровой природы, запечатлевал, почти все времена года: от снега и половодья до белых ночей. Художник отличался небывалой  работоспособностью, упорством, способностью работать с утра до вечера, что позволяло ему создавать значительное количество этюдов. Из одной творческой поездки он привозил до 100-120 работ! Удивительная острота видения, быстрое ориентирование в выборе места, ракурса способствовали  тому, что его этюды могут рассматриваться как готовые небольшие картины, настолько они закончены по мысли. Именно к таким этюдам относятся три работы Стожарова из удорской серии, находящиеся в Национальной галерее РК: «Март. Амбар и прясла», «Против света», написанные в Муфтюге во время поездки 1966 года с Е.И. Зверьковым, и «Лязюв» (1969).

«Март» просто ослепляет снегом, ярко-синими тенями, светло-зелёным небом. Всё выписано с любовью, вниманием к деталям. Тёплый свет от солнечных лучей, упав на бревна срубов, окрасил их красноватыми тонами. Стожаров тонко чув­ствовал, как луч солнца, разный в каждый день и час, даёт новую природу предме­ту, он ждал и ловил этот неповторимый миг, обладая редкой способностью вопло­тить его в живописи.

С осязаемой реальностью передаёт художник ощущение холодной погоды, неуютности пасмурного дня в этюде «Лязюв», написанном 26 мая 1969 года, во время поездки Стожарова по рекам Вашке и Ёртом с Г.А. Дарьиным и Е.И. Зверьковым. Плотные холодные тона собираются сгустками в нависших тяжё­лых облаках, сверкают тёмным серебром в фактуре деревянных строений. Но незримо ощущается присутствие человека, живущего в этих суровых условиях, возводящего крепкие, основательные дома; о нём напоминают сложенные полен­ницы дров, лежащая лодка, скворечник на крыше дома, ведущая меж домов вдаль дорога.

В работе «Против света» у большого бревенчатого дома с высоким крыльцом стоит пожилая женщина в белом платке. Стожаров часто отмечал приветливость  и радушие северян, их самобытность и самостоятельность. Женщина стоит крепко и уверенно, так же как дом за её спиной или характерные амбары на столбах, из года в год выдерживающие натиск половодья. Она с любопытством всматривается в художника. Контражурное освещение делает постройки ещё основательнее, а яркое солнце, светлая вода, отражающая ясное небо, яркое золото окоренных брёвен придают пейзажу радостность и ощущение гармонии человека и природы.

Открытие выставки «Русский Север» (на Кузнецком мосту). Слева направо (кроме у микрофона): Иванов Виктор Иванович (Москва), Ланкинен Лео Фомич (Петрозаводск), Ниеминен Фолке Эйнович (Петрозаводск), Сидоров Валентин Михайлович (Москва), Зверьков Ефрем Иванович (Москва), Стожаров Влади­мир Фёдорович (Москва), Торлопов Станислав Анфимович (Сыктывкар). 1971

В 1968 году Владимир Фёдорович Стожаров получил Государственную пре­мию им. И.Е. Репина за серию пейзажей «На Севере России», в которую вошли работы, написанные на Удоре. В 1972-1974 годах по стране проехала его персо­нальная выставка из 67 полотен. Вот её маршрут: Сыктывкар - Архангельск - Киров - Ижевск - Горький - Куйбышев - Ульяновск - Астрахань - Кострома - Рязань - Брянск - Калинин - Тула - Калуга - Смоленск. Наверно, не случайно началась она с Сыктывкара, это была дань уважения к краю, темы, из жизни которого вошли в творчество художника. Выставка открылась 8 сентября 1972 года в художественном музее и вызвала восторженные отзывы зрителей. Они отмечали простоту и жизненность произведений, узнавали на полотнах свои дома, бани, любимые места («Смотря на Ваши картины, я как бы встречаюсь со своим домом»; «...от картин веет таким теплом, родным и близким детством»). Предсе­датель Союза художников Коми Рем Николаевич Ермолин тоже оставил запись в книге отзывов: «Очень просто, как крестьянская жизнь, и - выразительно. Это яркое проявление русского реализма. Художник любит солнце, весну, запах сруба, простых людей, любит краску; она сочна, и в неё веришь. Это живопись!»^[1]

Стожаров приезжал в Сыктывкар на открытие выставки. На память о Коми крае сотрудники художественного музея подарили ему лапти и мужскую рубашку из пестряди. Владимир Фёдорович собирал старинную утварь. Он и его коллеги привозили из поездок братины, туеса, подковы и (как описывает сын художника Александр Владимирович) разыгрывали их, превращая «раздачу слонов» в весёлое и шумное действо. Эти предметы, каждый со своей историей, становились впоследствии персонажами натюрмортов.
Произведения Стожарова несут в себе нравственное начало, раскрывая устойчивость народного характера. Интересно, что помимо художнического восприятия Севера, живописца волновал и социальный, и даже экономический аспект: в своих общественных выступлениях он не раз говорил о том, что в сёлах, где он побывал, надо строить дороги и пр.  Работы Стожарова стали одними из первых ласточек широкого общественного интереса к культуре, истории, современной экоаномике северных районов, проявившегося в последующем в литературе, искусствознании, социологических очерках.

¹ Прежнее название НГРК.

² Гунн Г.П. Каргополье - Онега. М.: Искусство, 1989. С.31.

³ Удача художника     Красное Знамя, 1969. 21 февраля.

⁴ Ведомственный архив НГРК. Книга отзывов с выставки В.Ф. Стожарова.

⁵ Никулина О. Северные мотивы // Советская культура, 1971, 10 августа.

Журнал Артлад. 25.01.1980

Президент АХ СССР Б.С. Угаров

Дорогие товарищи! Надежда Константиновна, Саша, друзья!

Разрешите открыть вечер посвящённый Владимиру Фёдоровичу. Мы часто встречались с ним, в последнее время - встречались на Римской даче. Прежде всего, это был замечательный и талантливый человек, имеющий какую-то свою школу, какую-то свою душевную тему в жизни, и для нас раскрывший ее. Это очень ценная черта была у Владимира Федоровича. Такой поиск цели на всю жизнь. Срок-то был небольшой, но он создал очень интересную и большую страницу нашего советского искусства. Это не каждому удаётся, но это удалось Владимиру Федоровичу. И это сказалось в его творчестве, в его принципах. Мне кажется, что принципы эти и дали какую-то возможность найти себя в искусстве. Он считал, что нужно себя найти и сохранить на всю жизнь. Это черта большого таланта.

Мне сегодня хочется еще раз вспомнить Владимира Федоровича как хорошего товарища, как замечательного русского и советского художника, чьё творчество, оставило след в истории нашего искусства.

Разрешите мне этот вечер открыть и предоставить слово Т.Т.Салахову.

Т. T. CАЛAXOB (член Президиума АХ СССР)

Дорогие товарищи! Друзья!

Мы собрались в этом зале, чтобы почтить светлую память замечательного художника - Владимира Федоровича Стожарова.

3 января наступившего, 1986 года, Владимиру Федоровичу исполнилось бы 60 лет. При жизни он заслужил народное признание. Он был однокашником и добрым другом многих из нас. Все, кто его хорошо знал, помнят его радушие и душевную щедрость. Память о ceбe Стожаров оставил действительно светлую. Он прожил недолгую, но яркую, насыщенную жизнь в искусстве.

Если возвратиться мысленно к творческому пути художника, каждый вспомнит сегодня дорогое его сердцу, связанное с именем Стожарова. Я уверен, что ваши воспоминания вернут образ Владимира Федоровича из прошлого в настоящее. Со многими он учился в Московской средней художественной школе. Во время войны многие продолжали учиться вместе с ним в Башкирии, в селе Воскресенском. Вместе со Стожаровым многие провели счастливое и трудное послевоенное время в стенах Суриковского института в Москве. Во время ежегодных поездок в Кострому и Ярославскую область крепла дружба художника со многими из художников, здесь сидящих. И дальше, когда, как принято говорить, после института живописец искал самостоятельную дорогу, он любил ездить по стране. Ездил со своими товарищами, Иваном Васильевичем Сорокиным на Целину, в Казахстан.

Землей родной стал для Стожарова русский Север. Он постепенно раскрывался в его полотнах. Свидетели его творческих открытий - Ефрем Иванович Зверьков, Игорь Александрович Попов, его преподаватель по институту - Дмитрий Константинович Мочальский и многие его товарищи. Природа и жанровые сцены, северные села и величавая древнерусская архитектура, прекрасные натюрморты обнаружили уникальный колористический дар художника. В них с распахнутой душой Стожаров выразил любовь к родной земле. В его прочно сработанных полотнах - неистребимая вера в то, что жизнь прекрасна, что прошлое народа тесно спаяно с сегодняшним и грядущим.

Глядя на картины Стожарова по прошествии ряда лет, убеждаешься в их особо ценном качестве - редкостной цельности. Оставленное художником принято называть наследием. То, что создал Стожаров, большой живой родник, и из него еще предстоит черпать другим художникам, им предстоит извлекать не только уроки мастерства, но и подлинную горячую любовь к своей земле, ее истории. История живописи В.Ф. Стожарова есть живое понятие. Кажется, что старые вещи в его натюрмортах согреты теплом человеческих рук. В его картинах нет приземленности. Земное в них всегда духовно.

Все мы помним большую персональную выставку Стожарова здесь, в залах Академии художеств. Помним, каким успехом она пользовались у зрителей. Его талант достиг расцвета в семидесятые годы. Весь творческий путь Владимира Фёдоровича был восхождением к высотам мастерства и большого искусства, об этом напоминают картины, привезенные Надеждой Константиновной специально для нашего вечера.

Пусть же сегодняшний вечер согреет наши сердца теплом искусства Владимира Федоровича Стожарова.

Сегодня мне вспоминается тот день, когда он, уже тяжело больной лежал у себя дома. Я навестил его и мне запомнились его яркие, светлые, красивые глаза, ласковые, улыбающиеся. Он знал о том, что он талантлив, он ощущал это всегда. Но всегда он был скромен, хотя и чувствовал свою силу, силу своего таланта, она светилась в его глазах, и на его полотнах. Мне было очень приятно, когда в мою мастерскую подал заявление Константин Стожаров. Он учился 3-4 года в моей мастерской, но и сейчас мы продолжаем с ним видеться. Важно то, что дал ему отец, то, что он смог унаследовать от отца - отцовскую любовь. Я считаю счастливым днём, когда его сын пришел в мою мастерскую, и я передал ему и то, что не успел, но хотел дать Володя своему сыну. Сегодня, мы открываем вечер, посвященный памяти выдающегося художника, гражданина, человека, которого мы все любили и уважали. / аплодисменты /

Разрешите предоставить слово члену президиума Академии художеств СССР А.М. Грицаю.

А.М.ГРИЦАЙ (член Президиума АХ СССР)

Дорогие товарищи!

Мне совсем неожиданно предоставили слово. Владимира Федоровича Стожарова мы все знаем. Володя Стожаров - это очень крупное явление в нашем советском искусстве.

Чуть-чуть я коснусь его биографии. Он учился в средней художественной школе в ее лучшие времена, когда был расцвет, подъем художественной школы. Тогда был расцвет художественной школы - блистали многие имена из многих современных, здесь сидящих больших художников, которые здесь присутствуют; они в это время учились в этой художественной школе. Я много слышал легенд об этой школе, много рассказов от очень многих соучеников Владимира Федоровича.

Я знаю, что Володя Стожаров не был среди самых заметных учеников, он был так, все время в тени. Так было и в институте: он тоже был в тени. Я помню его диплом - я не скажу, что был удачен диплом. И, надо сказать, что основываясь на этом опыте, я всегда очень осторожно отношусь к моменту исключения из школы, отчисления тех людей, которые находятся в тени в школе. После школы, я помню, Стожаров много ездит. Он едет на Целину. Я помню, он ездил с Сорокиным, в частности. И надо сказать, что с каждым годом он становился все крепче, крепче и крепче. Потом попадает на Север, и я очень хорошо помню на молодежной выставке его картину «Игарка». Вот с этого момента я уже не упускал из поля зрения Стожарова; это было первое его выступление, после чего он быстро стал завоевывать симпатии зрителей и заявил о себе, как художнике очень значительном.

Надо сказать, что на его жизненном пути частенько я слышал потом от многих искусствоведов, товарищей, что он повторяется, нужно ему что-то другое поискать. В нашей среде и в нашем искусствознании мы больше обращаем внимания на то, как человек идет вправо, или влево, или назад, но никогда не смотрим, как человек поднимается вверх. Эту сторону в творчестве художника и в наших критических статьях, и в наших обсуждениях мы как-то упускаем. Все время, весь свой путь Владимир Федорович непрерывно поднимался от ступеньки к ступеньке вверх. Я также хорошо помню выставку, когда после поездки на Север выставлялись трое: здесь присутствующий Игорь Александрович Попов, Ефрем Иванович Зверьков и Владимир Федорович Стожаров. Я помню их очень интересную выставку, которая была организована в Доме ученых. Я очень хорошо помню выставку: они писали одни и те же места, почти одни и те же мотивы, но это были совершенно разные художники, три индивидуальности. Одна из них - яркая звезда - Стожаров. Он был влюблен в Север. Мы у художника часто ценим язык, его способность к изображению предмета, его решение поставленных задач, но мне кажется, совершенство художника определяет та привязанность к своему творчеству, то дело, которому он служит.

Он любил Север. Его север ничего не имеет общего с тем, что присуще Коровину, Серову, Архипову, когда они восхищались колоритом, серебром и пр. Я бы сказал, что в их работах север был каким-то убогим - езда на оленях и пр. У Стожарова это был север совершенно другой. Это целая полоса жизни России. Он сумел найти на севере совершенно новое, что не увидели его предшественники и никем эти черты не были освещены. И мне кажется, это в свою очередь открыло ему глаза на многое. Все работы, посвященные циклу Севера, содержали и быт, и архитектуру, и культуру. Он писал народные праздники, людей писал, жанровые сцены. И это все было жизнью. Создавалось полное ощущение севера. Причем, все это никак нельзя было отнести к началу XIX века. Меня удивляет, как до сих пор художники, работавшие на Севере, не смогли открыть ту красоту, которую открыл в своих произведениях Стожаров. Он обогатился там и как художник. И это свойственно не только ему, но и многим русским художникам.

Он рисовал Италию. Но Италия как-то выпадает из его творчества. Эти вещи написаны очень хорошо, но создавалось впечатление как - будто бы он не чувствовал эту Италию, не любил ее. Хотя он восхищался Италией, но не было той любви, которую он испытывал к Северу. Если посмотреть на Италию и сравнить с его севером, то можно представить себе четко и ясно - каким был север в те далекие времена. Надо сказать, что он писал и натюрморт, Он нашел свой собственный натюрморт. Да, он несколько поставлен, чисто посвященный предметам Севера, но, тем не менее, в нем есть очень яркое отражение народной жизни того края, которому он посвятил все свое творчество. Я убежден, что с годами имя Стожарова будет становиться все больше и больше, мы знаем: «лицом к лицу – лица не увидать» Пока он был с нами, весело, прямо ходил, мы как-то не ощущали той величины, которая открылась впервые на выставке, которая была организована в Академии художеств. Это было лет десять тому назад. И мне кажется, настала пора еще раз показать выставку Владимира Федоровича широко, потому что, мне кажется, пришло время еще раз оглянуться на то, что им было сделано, тем более что очень многие вещи не были показаны. И я думаю, что экспозицию можно сделать так, что она будет сейчас несколько иной, чем была показана.

Ещё мне хотелось бы сказать, что он никогда не стоял на месте. При всем том, что, казалось бы, внешне как будто он выработал какой-то язык, прием, краски, тем не менее, это только чисто внешняя сторона. Если внимательно присмотреться к его творчеству, а этот художник как раз требует очень внимательного рассмотрения, мы увидим, что от вещи к вещи он все время совершенствовался, все время обогащался. Если бы смерть не вырвала, его так рано из наших рядов, он привнес бы много интересного в наше родное русское советское искусство. / аплодисменты /

С.П. ТКАЧЕВ (Председатель Правления СХ РСФСР)

Дорогие товарищи! Надежда Константиновна, Саша, Костя!

Сегодня бы Володе исполнилось 60 лет. Прожил он всего 47 лет. Я подумал: сколько бы за эти 13 лет Володя мог создать замечательных вещей, тем более, как хорошо сказал Алексей Михайлович Грицай, Владимир Федорович всё время шел по восходящей линии, всё время он учился - учился у жизни, учился у своих товарищей, т.е. это была натура в полном смысле слова беспокойная, постоянно ищущая. Он – выходец из самых бедных низов: мать у него была дворничиха, он помогал ей Москву чистить, жили они в подвале, отец у него был шофёром. Но эта бедная семья (я помню, мне брат ещё рассказывал) могла и приютить, и щами накормить, отдать то, что было. Я просто хочу подчеркнуть то, что именно выходец из таких самых низов стал выдающимся первоклассным нашим советским художником. Он о многом мечтал, но и то, что им сделано, говорит о том, что это явление выдающееся, именно явление нашего советского многонационального искусства. Это подлинно русский советский художник в полном и глубоком смысле этого слова. Насколько он был могуч духом! Он уже был безнадежно больным человеком, я помню его три натюрморта, созданные за три месяца до смерти, но эти вещи полны какой-то мощи, силы духа, не было в них какой-то болезненности. Он так любил жизнь, так любил искусство, и в этом - весь Стожаров!

Конечно, его путь в искусстве нелегким был. Это мы знаем хорошо. Я, правда, не учился в школе с ним, но я много раз слышал от товарищей - Иванова, Коржева и других соратников по искусству. Я его хорошо знал по институту. Правда, он, как говорится, звезд с неба не очень хватал. Он никогда не был в числе особо талантливых, он не ходил в отличниках, а ведь многие из тех, кто были отличниками, которые получали награды, были представлены на медали, а где они, эти отличники сейчас? А вот Стожаров есть. Он никогда не был школяром, но всегда пытался постичь в жизни самое главное. Поэтому его путь в искусстве был трудным, но всегда шел по восходящей.

Конечно, его всегда манил Север. Он поехал в 1954 году на академическую дачу, там были Угаров, Гаврилов, Попов, Сорокин. Я помню как Володя там написал свой знаменитый натюрморт с хлебами. Что такое стожаровский Север? Он сумел с чувством большого художника донести до нас север как частицу нашего народа, и передал свое чувство сыновней любви. Именно Стожаров сделал то, что до него никому не удавалось. Он просто бесконечно любил природу, любил этот быт. Он никогда не копировал, он чувствовал сердцем эту родную часть России. И в своих вещах он очень откровенен. В них есть какая-то стожаровская мощь, что-то очень здоровое, народное. Традиции Машкова, Кончаловского, Пластова были ярко продолжены Стожаровым и он внес именно свою, совершенно новую, стожаровскую страницу. Я помню, в 1959 году, он поехал на академическую дачу, он был тогда уже известен, и он не отличался особым красноречием, но всегда принимал участие в наших мероприятиях. Я помню искусствоведов, которые говорили красивым языком, их слушали, но все - таки обращались к Стожарову: " Володя, зайди в мастерскую, скажи свое мнение..", и он приходил, чтобы своим корявым языком сказать свое мнение, которое ценили его товарищи по искусству. А с какой хорошей завистью он говорил о своих товарищах, с которыми прошел вместе свой путь. Он по-хорошему завидовал им, учился у них, и шел дальше.

Конечно, В. Ф. Стожаров заслужил наверно что-то большее, чем наше сегодняшнее скромное заседание в Академии Художеств, потому, что это была фигура действительно талантливая, выдающаяся в нашем национальном искусстве. Я считаю, что В. Ф. Стожаров заслужил и очередную персональную выставку.

Именно такого чистосердечного, какого-то мощного живописного искусства сегодня не хватает. О Володе вышла монография, одна книжечка. Может, стоит подумать, чтобы о Стожарове издали хорошую настоящую книгу. Я думаю, можно интересно это сделать. Заседание наше скромное, и оно состоялось, в общем-то. И поэтому я хотел бы поблагодарить Академию художеств. Думаю, что нам это дело надо как-то продолжить, не надо останавливаться, потому что Стожаров - это очень яркая фигура нашего советского русского многонационального искусства. / аплодисменты /

В.И.ИВАНОВ (член-корреспондент AX СССР)

Сегодня мы говорим о Стожарове и у меня возникла такая вот мысль. Мы, сидящие здесь его товарищи, которые дышат и работают, сейчас еще продолжают трудиться, - Стожаров тут тоже трудился. Я иногда представляю себе, что в искусстве, пока оно не завершится, не ясна его ценность. Только завершенную судьбу в искусстве или в человеческой жизни можно оценить - а существует это или нет? Пока жизнь продолжается, это не ясно. Как она заканчивается, она остается уникальной, неповторимой и единственной - либо остается, либо нет. В этом отношении сейчас как бы глазами Стожарова можно сказать, что состоялась, и можно говорить - что и как. Я иногда думаю сам о себе, (но это невозможно) как бы умер, как бы на расстоянии кончилось свое искусство, и как бы издали увидеть, получилось или не получилось. Но пока жив человек, это ему не дано.

С этой точки зрения мне кажется, что Стожаров, как явление, произошло, уже свою страницу, свою лепту в советское искусство он как бы внес. Что же внес? Когда Стожаров появился, была такая эпоха, когда мы уже привыкли к художественному взгляду на природу, либо ее стали конструировать, которую мы делаем какой хотим - можно взять что угодно из природы, либо уже мы так эстетически изощренны, что мы на природу накладываем свои вкус, идеалы и т.д. И вот такая потребность в живом, я бы сказал, естественном, от живота идущем чувстве необходима была в искусстве. Много художников в этом плане появилось. Стожаров в ощущении родины, в ощущении природы захотел сделать так, чтобы то, что есть - это есть прекрасное, это единственное и удивительное. И вот Стожаров внес горячую непосредственность и ценность того, что есть на самом деле, не искусство особенное, не конструирование, а вот природа, какая она есть или одушевленная живой страстью человеческой. И вот жадность ко всему, к жизни, как рассказывают, человек он был яркий, был связан со своим искусством. И тут же приходит и говорит: " Что же со мной случилось? Я влюблен!" Вот такая страстность в искусстве помогла ему выразить себя. Когда появились работы Сорокина, он перенес то, что видел в природе, даже Цигаль говорил: удивительный человек!

С приходом Стожарова что-то живое появилось в искусстве, которое так нам было необходимо. Его видение хлеба, людей, так проявилось, что самое ценное он оставил нам в своих произведениях.

Здесь говорилось, что Стожаров был немного в тени. Я тут хотел бы сделать небольшое разъяснение. Я близко знал его, когда мы учились. Он часто приходил к нам. Мы были старше, дольше учились, хотя сейчас, когда прошло много времени, я увидел, что те работы, которыми он так восхищался тогда, были гораздо хуже чем те, которые были сделаны ими, младшими. Вот это поколение - Стожаров, Аврутис и многие другие, они работали самозабвенно и мне кажется, тогда раньше, в Воскресенске, молодые ребята, художники, создали необыкновенное в нашем искусстве, это была настоящая, необыкновенная искренность!

Стожаров, может быть, по меркам художественного института профессионально недостаточно быстро раскрылся, но именно он в художественной школе в Воскресенске в 16 лет, был уже абсолютно открытым как художник. Его художественные идеи уже тогда в нем проявились с полной силой.

Вот у меня оставшийся этюд, написанный Володей в Воскресенске. Тут весь Стожаров! / показывает этюд /

Эти его качества при поступлении в Институт не всегда, к сожалению, замечались. У нас замечались другие качества, которые потом возможно делают мастера, но вот это нужно было в первую очередь ощутить.

Я хочу закончить свое выступление тем, что я просто очень рад тому, что смог выступить на вечере памяти Стожарова и сказать: Да! Он как художник состоялся, а нам еще придется ждать... / аплодисменты /

Г. М. КОРЖЕВ (действительный член АХ СССР)

Дело в том, что тут уже многое сказали, так что я должен извиниться, если я буду повторяться. Здесь все делились своими воспоминаниями, но я как-то не уверен и не очень люблю это делать. Поэтому я выскажу несколько абстрактных мыслей.

Мне кажется, Стожаров принадлежит, с моей точки зрения, к очень важной ветви советского русского искусства, что опирается на жизнь нашей деревни, на глубокие истоки национального характера и ее культуры. А донесли ее до нас советские художники первых поколений, дореволюционных времен, воспитанные на глубокой народности русского искусства. Великий соблазн новизны, нового социального строя, его грандиозные задачи кружили головы и, казалось, что на ровном месте начинается новое искусство. Первое поколение советских художников сумело преодолеть невиданные трудности и в острой борьбе заложить основы советского искусства, не порывая связей с демократическим искусством прошлого. Но борьба между традиционным искусством и новаторством продолжалась, и будет продолжаться, являясь сутью развития искусства. И потому каждому новому поколению художников на новом этапе развития приходится заново решать те же проблемы.

Стожаров принадлежал к послевоенному поколению художников. После потрясений войны нужно было найти свои корни, и художники стали ездить по всей стране, чтобы познать ее, потрясенную и победившую заново. Стожаров много ездил. Диплом писал на тему рыбаков Астрахани, потом были Сибирь, Целина и т.д.

Нашел же себя в родной Костроме.

Тут об этом уже говорили. Я тоже хорошо помню его работы того времени, где впервые появился и проявился Стожаров. Он не только окунулся в родную стихию народной жизни, но и привнес новую мощь фактуры, особую, смачную плотность чувств и действительности, сочность солнечного света. Он стал СТОЖАРОВЫМ. Он нашел Родину и самого себя. Для нашего поколения, для участников первых молодежных выставок это был животворный родник, напоивший и давший силы многим художникам. Далее он только укреплялся, становясь все более убежденным и мощным.

Поездки на Север дали новую силу его искусству. Можно сказать что его творчество не знало спадов, оно все время двигалось вверх по восходящей, я повторяюсь, но такова истина, пока ранняя смерть не оборвала этого пути. Он жил яростно, работал страстно и сгорел ярко, осветив дорогу другим. / аплодисменты /

Член-корр. АХ СССР Е. И. ЗВЕРЬКОВ

Гелий Михайлович правильно сказал. Дело в том, что мне довелось довольно часто ездить с Владимиром Федоровичем на этюды, видеть его в жизни, в какой-то работе. Товарищи, которые его знали раньше, хорошо сказали о его раннем периоде. Я же могу рассказать подробнее о том периоде его жизни, когда Стожаров стал уже сложившимся мастером и можно суммировать мое мнение о Стожарове, как о личности, о человеке.

Безусловно, это была яркая индивидуальность. Мы с товарищами, которые хорошо знали Стожарова, учились с ним, общались с ним в последние годы его жизни, до сих пор встречаемся. В.Ф. Стожаров был человек с большим чувством юмора, понимал шутку, и как-то так получилось, что он и теперь всегда с нами. Нет ни одной встречи его друзей, чтобы не было упомянуто его имя, не было случая, чтобы мы не вспомнили о нем…

Помню, впервые я Стожарова увидел, когда он шел в мастерскую Аркадия Александровича Пластова, чтобы тот посмотрел его, т.е. этюды Стожарова. Стожаров часто ездил на Волгу, Каспий. Я отлично помню его первые этюды того времени. Этюды были сделаны с большим мастерством. Во время этих поездок он сделал резкий положительный скачок в понимании целей и значения искусства. Он вдруг неожиданно открыл самого себя. Открыл свою индивидуальность, свою личность. После поездки в Сибирь стал ездить и по нашим краям, но в основном его тянуло к Ярославлю. Это близкий ему город, это родина его предков - Ярославская область.

Так получилось, что однажды мы собирались с Игорем Поповым поехать в Каргополь. Каргополь был для нас вроде легенды. Дело в том, что это очень интересный город. А что, если нам поехать? И вот однажды сидим, раскладываем кapтy, рассматриваем, а что же такое Каргополь, и входит Стожаров, поскольку они с Поповым были соседи по мастерской. Так как в ту весну его компаньон из Ярославля не смог поехать, он говорит: "А возьмите меня с собой". Я помню, это была первая поездка и первое "плотное" знакомство с художником Стожаровым. И, конечно, первое, чем он меня покорил сразу, это его удивительная работоспособность. Иногда в жизни каждого из нас бывают минуты, мгновения, дни, когда мы хандрим: работать не охота, поспать хочется и вроде бы и на улицу неохота выйти, хочется ещё полежать, дома посидеть. Но Стожаров - нет, он как заводной был: утром этюдник собирает, уходит, к обеду приносит этюд, иногда два. Вот тут уже начинает разбирать. Его способность своим трудом, упорным трудом - вот он этюд написал хороший - заражать других необыкновенна. Я в своей жизни знал, может быть, двух-трех людей, которые могли так много, упорно, целенаправленно и, должен сказать, не сбавляя напора, работать, как, скажем, это делал Стожаров.

Мы говорим - Север, Север. Суровый край, безусловно, но почему он так притягивал нас, художников? Я скажу - в советское время (сегодня упоминал уже Алексей Михайлович Грицай имена Коровина, Серова в связи с Севером - это было давно) , в наше время приехали мы в Каргополь - три первых художника, которых видел город Каргополь, и когда мы появились в городе, жители этого небольшого городка к нам с недоверием отнеслись и на следующий день мы были вызваны давать объяснения, зачем мы приехали. Хорошо, что мы, уезжая из Москвы, всегда запасались хорошими документами - у нас были документы от Министерства культуры, Министерства гражданской авиации, поскольку поездка на Север всегда связана с авиацией: самолеты там, как у нас в Подмосковье автобусы - без самолета там никуда не уедешь.

И вот этот Север - чем же он так привлекателен? Как бы сказать - своей первозданностью, какой-то чистотой, необыкновенными людьми. Когда-то в детстве я слышал, что вот где-то там, на Севере, в Карелии, Финляндии, есть поселения, где жители домов не знают, что такое замок. Так вот могу сегодня сказать, что мы в таких селах были - это в Коми АССР. И даже однажды, уезжая на несколько дней для ознакомления с краем, мы пошли в магазин купить замок, продавец сказал: не делайте этого. Мы говорим: но у вас же лежат замки? – «Двадцать лет, как лежат, пока еще никто не брал. Вы оскорбите хозяина». То есть там есть обычай: если вы не желаете, чтобы без вас кто-то зашел в дом, достаточно положить у двери палочку, метлу, любой предмет. Это знак, что в дом входить не нужно.

У нас даже был такой случай, правда, это было очень далеко на севере, в Усть-Илимском районе - том самом, который несколько раз показывали по телевизору. Это удивительный край с древней культурой, край, в котором живут выходцы из древнего Новгорода, вторая волна поселения была во времена раскола церкви (ХVIII век), т.е. край любопытной культуры. Правда, Академия наук давно посылает туда экспедиции – (уже третью), которые изучают культуру этого народа. Это удивительный край. У нас был случай, когда наш хозяин пригласил нас в гости, а дядю не пригласил. И для того, чтобы дядя не попал в дом, он с той стороны поставил палочку, чтобы тот не входил в дом. Дядя ходил, ходил под окнами - не переступил порог. Когда мы вернулись, этот Савелий сказал: "Я ему этого не забуду!" Сидим мы как - то вечером, вдруг стук в дверь. - Кто там? - Это я, Мартьянов. Савелий схватился за ружье, - Что тебе надо? Уходи! - Я пришел сказать, как ярко сегодня на небе светит «Большая медведица».

Я рассказал это как пример того, как эти люди живут в общении с природой. Мы в Москве не всегда можем видеть «Большую медведицу», а для них это созвездие играет большую роль. Дело в том, что край довольно пустынный, это же тундра, и, конечно, «Большая медведица» у них является чем-то вроде компаса.

Я бы хотел сегодня вспомнить некоторые эпизоды, которые, может быть, характеризуют Стожарова больше как человека, именно как яркую личность, как человека, соответственно его природным данным. Это человек, который создавал искусство яркое, самобытное. Стожаров занимал прочно свое место в нашем советском искусстве. Одно свойство его заслуживает упоминания, это его необыкновенная работоспособность. Вот, например, такой эпизод. Как-то, живя в огромном селе, с большими домами, это были дома - корабли, дома - крепости, он писал их, и умело и хорошо нам дал в своем искусстве. Я вспоминаю, как мы пришли в Министерство культуры СССР взять бумажки, чтобы местные власти нам оказывали содействие в работе. И вот начальник управления Тимошин говорит: " Владимир Федорович, Вы прекрасный художник. Неужели Вы все время будете эти дома рисовать?", на что он ответил: "Столетия люди писали Мадонну, а мне эти домики как Мадонна. Я люблю их за красоту..."

Возможно, он и прав был. Никакой другой художник так не увидел красоту дома как он. Он как никто чувствовал красоту дома, и хотел писать портрет этого дома. Во всяком случае, он чувствовал портрет дома, он за домом даже чувствовал людей, поколения людей, которые жили в этом доме. Стожаров именно в этом плане, обладал каким-то особым, присущим только ему чутьем и это чутье прекрасно реализовал средствами искусства, средствами красок. Иногда, его обвиняют - вот, у него темноватый колорит, чернота. Но это те, кто не видел северные дома, вырубленные из лиственницы, - они на самом деле цвета густо жженой сиены, т.е. это солнце, которое довольно скупо, но зато бурно как-то проявляет себя на Севере, учитывая что все дома там фронтонами обращены на юг, с тем чтобы восполнить этот пробел в жизни, поэтому там нет улиц, как у нас: там все дома расположены окнами только на юг, чтобы было больше солнца. И вот эта фронтонная часть домов всегда такого удивительно густого жаркого цвета, который так умело передал в своем искусстве Стожаров.

Стожаров был человеком очень обстоятельным во всех делах, касалось ли это времени его сбора в поездку, у него всегда аккуратно загрунтована бумага, холсты, собраны краски, у него уже точно расписанный список, сколько красок он испишет на месте. А учитывая, что в среднем он писал на круг три этюда в день, простите, может быть, неуместна арифметика, когда мы говорим об искусстве, но дело в том, что вся та жадность, с которой Стожаров работал именно вот эти два месяца, может быть, и оправдывает эту голую статистику. Так вот, он знал, сколько он напишет, сколько надо взять красок. Всегда это было связано с трудностями транспорта, т.к. самолеты, авиация не всегда шли навстречу нам, приходилось хлопотать, бороться за это. Стожаров был обстоятельным в вопросах быта. В чем это проявлялось? В частности, если мы приехали работать, то мы не должны знать заботы хотя бы в ближайший месяц в вопросах питания, устройства бани и проч. Поэтому все это мы делали буквально в один-два дня, с тем чтобы отпущенное нам для работы время уже использовать полнокровно и полноценно.

Я сейчас приведу любопытный эпизод, правда, связанный не с Севером, а с Москвой. Как-то сидя на совете в живописном комбинате художник, хороший художник сдавал заказную картину. Картина была заказана одним из колхозов ярославской области - "Уборка льна". Совет предлагает единогласно принять работу и даже отметить работу. Стожаров встает и говорит: "Я не уверен, что эту работу заказчик примет, потому что процессы, которые изображены, не так в жизни происходят - лен так не убирают. Художник ездил туда?" Оказывается, нет. Стожаров говорит: "Я отдаю голос «против». Работа была принята, отправлена, а через две недели получена назад - заказчик вернул работу, потому что такая, казалось бы, далекая от самой живописи вещь, как достоверность изображаемого... Стожаров был прав. И даже в этом есть тоже обстоятельность. В этом есть, я бы сказал даже, художническая честность - в глаза сказать товарищу, что он сделал не так, и он был прав. Хотелось бы отметить такую черту Стожарова, как юмор. Стожаров умел работать, но он умел, конечно, и веселиться.

Я вспоминаю такой эпизод в очень крупном ярмарочном селе, тогда с нами был Попов. В селе бытовало мнение, что начальник, это самая крупная в жизни фигура. Кто же был у нас начальником? Тот кто собирал деньги, покупал билеты и пр. Им был Игорь Попов. Получилось, что к концу нашего пребывания нас пригласили в гости. Был праздник, и Стожаров написал картину, это очень понравилось: три всадника, рыцаря, в доспехах, в латах. Типа как Васнецовские «Три богатыря». Это был прекрасный праздник, все было очень ярко пестро и интересно. Народу собралось очень много и во время этого праздника нас охотники пригласили к столу. Попов немного приболел, к нему обратились: что же это Вы не пьете?" Он немного растерялся, а Стожаров говорит: "Он у нас не пьёт, он запойный, как выпьет рюмочку, так готов". А хозяин в ответ: « Ну что же это делается? Как начальник - так пьяница! » / смех в зале /.

Это говорит о народной чистоте в этих краях. Никто не мог взять ни краски, ни кисточку. Так там народ воспитан - у них честность - прежде всего. Возможно, эта нравственная чистота и покорила Стожарова, потому что он в искусстве сам был очень и очень честным.

Стожаров был личность яркая. Но он был сложный человек. Не всегда было с ним просто и легко. Но он никогда не был мелочным, не был завистливым. Он всегда радовался, если его товарищам было хорошо. Но при этом, он всегда стремился сделать лучше. В нем жил дух соперничества, соревнования. Я помню, был случай, когда сравнивали - кто больше написал. И поспорили - кто больше написал. Я помню, Игорь Попов тогда победил. Стожаров Игорю проиграл тогда. Но что любопытно? Стожаров даже здесь - казалось бы, мелкий факт, но факт, который говорит о его обстоятельности, он не поленился - обмерил. Когда Игорь увидел столбики цифр, тетрадку исписанную, Стожаров говорит: "Что, не веришь? Проверь!". Конечно, Попов не стал проверять.

Конечно, смешных эпизодов было много, но больше всего Владимир Федорович страдал, если ему по каким-либо причинам не удавалось написать этюд в очень нужном или понравившемся месте. А такие случаи иногда бывали. Бывали почему? Мы не всегда имели возможность долго быть где - либо и надо было ехать куда-то в село. Однажды в одну из таких поездок он увидел мотив, который ему очень понравился, и он считал, что это его будущая картина. Но из за того, что он не очень настоял, а было холодно, и мы его торопили, он потом нас сживал со свету там все оставшееся время, и сживал уже после, когда были в Москве, он вспоминал этот мотив и пытался по памяти прорисовать. Он жалел, что не написал его тогда, не уговорил нас остаться еще на пару часов.

Стожаров любил эти дома и вообще любил предметы быта народов не из снобизма, а именно душой. Какая-то в нем жила органическая связь со всем, что связано с человеком села. Взять хотя быт те небольшие коллекции даже, которые Стожаров собрал - он не был коллекционером, просто кто-то случайно подарит костюм - в то время с этим просто было, сейчас говорят, трудно стало; избаловали народ, студенты ездят, экспедиции. В то время к этому относились иначе. Когда мы в первый раз увидели ковш и он оказался у нас в доме на столе, Стожаров написал, будучи больным (он и больной, сидя дома, много работал) несколько этих ковшей. Тут прошел слух, что в соседнем селе есть семиглавый ковш, но попасть туда можно только по воде, а тогда у нас ещё лежал снег. И Стожаров дождался, когда река вскрылась, и мы поплыли туда на катере, нашли эту семью - старик жил с дочерью, дочери было за 50, ему - за 80, дочь работала скотницей. Пошли в дом: - Есть такой ковш? - Есть. Стожаров как увидел этот золотой слиток, т. е. он старинный, но он новый, им не пользовались, он стоял в горке с другой посудой и просто сиял, все эти головки на шее были разной величины, а сделаны из одного куска дерева, не просто дерева, а из куска наплыва - боланы, и не просто боланы, а боланы, которая на корню, т.е. дерево отличалось особой прочностью. Стожаров стал просить продать этот ковш. Старик говорит нет, а дочь уговаривала - отдай, смотри, какие люди просят - художник, нарисует его. Стожаров был в азарте невероятном, что только он не делал, чтобы этот ковш был у него. Нет. На другой год, когда мы были в другом селе, узнали, что старик умер. Стожаров тут же поехал к дочери, и когда вошел в дом и увидел этот ковш - ну, теперь уж ковш его... А дочь сказала: нет, только после моей смерти... И вот я, вспоминая этот эпизод, иногда размышляю: если бы он даже не стал художником, а был специалистом в другой области - археологом, кем угодно, - при его характере он все равно был бы яркой фигурой. Потому, что это стремление добиться, постичь, было в нем необыкновенно развито. И благодаря этому Стожаров сумел открыть себя. А ведь это очень трудно. Но Стожаров этого добился и открыл себя в лучшей форме. Он открыл то, что шло изнутри, то с чем он родился и он развил это до огромных размеров и стал, в результате, таким крупным и ярким художником. / аплодисменты /

И.А. ПОПОВ (Первый заместитель председателя Правления МОСХа )

Дорогие товарищи! Наверно из всех присутствующих я больше всех общался с Владимиром Федоровичем Стожаровым. Начиная с 1939 года, мы сидели за одной партой с ним, затем долгое время нашей жизни писали рядом, много ездили вместе. Заранее прошу извинения за то, что я не подготовился к этому вечеру. Очень трудно говорить о человеке, с которым рядом проходит твоя жизнь.

Стожаров это была целая эпоха. Здесь сидящий Коржев, Фукс, Архипов – целая плеяда художников, которые учились, работали вместе.

Мне представляется, что художественная школа 1939 года, это было совершенно особое состояние нашей жизни. Самый главный период этого времени, это когда мы побывали в Башкирии, в селе Воскресенском. Это был коллектив, попавший в какую-то иную жизнь, совершенно другую и продолжавший делать свое какое-то очень большое и нужное дело. Надо сказать, об очень большом влиянии педагогов, которые вложили в нас какие-то очень большие идеалы, и это, наверное, стало одним из стимулов на всю жизнь: Василий Васильевич Почиталов, Акинтин Петрович Шорчев, директор наш Николай Августович Каренберг создали такую атмосферу, когда мы думали все время только о высоком и о большом искусстве. Иначе мы себе не мыслили нашей жизни, что мы будем, если не Рембрандтами, то чуть-чуть пониже, иначе вообще не стоит жить и заниматься этим делом. Вот эти вложенные в нас сызмальства идеалы великого искусства, наверное, дали возможность проявиться Володе. Причем, об этом здесь уже говорили, проявиться довольно поздно, потому что у нас в школе были гении, которые блистали - помню рисунок Котлярова о монгольском нашествии, это было что-то потрясающее. Если сейчас его показать, то не знаю, на какой высоте будет этот рисунок. Так вот, у Володи происходило накопление. Он работал всегда очень много: и в Башкирии, и потом в институте, он был под очень большим влиянием этих старших ребят - Иванов, Лобанов. Он ходил, смотрел, что ими сделано. Происходило все время накопление. Хотя Виктор Иванов показал здесь этюд очень хороший, но это ещё далеко не Стожаров, хотя там вроде все и есть. И потом вдруг поездка с Сорокиным на Север. Приехал оттуда СТОЖАРОВ. Вот здесь все говорят: он искал себя. Ничего подобного. Володя никогда себя не искал, у него в лексиконе такого слова не было, он просто делал то, что не мог не делать. У него не было сомнений. Ведь поиски что такое? Поиски, когда ты не знаешь, что ты ищешь, что и где. У нас Сергей Васильевич Герасимов говорил: "Вы ищете? А что вы ищете? Ах, вы ищете…". Вот, когда не знаешь, что ищешь, то можно искать без конца. Так вот, Володя не искал себя, он был всегда убежден, что он делает только то, что он любит. Он делал то, что он любил. Он никогда не делал - нет, один-два раза он пытался делать, но не получилось, он не мог иначе.

Теперь еще о наших педагогах. Очень странно. Мы были учениками, а педагог всегда есть педагог. Потом через какое-то время у нас с нашими педагогами (мы уже окончили институт, стали художниками) образовалась какая-то такая новая дружба, в частности с Василием Васильевичем Почиталовым. Они остаются для нас учителями до сих пор, и все-таки была дружба. Володя никогда непосредственно не учился у Василия Васильевича Почиталова, но их объединяло что-то очень и очень большое - совершенно разные художники, совершенно разные принципы мышления, видения, но Василий Васильевич очень любил Володю и относился к нему очень хорошо. Уже, будучи взрослым человеком, Володя также отвечал Василию Васильевичу глубоким уважением: он всегда с ним советовался, всегда звал его к себе в мастерскую, показывал последние работы.

Алексей Михайлович, вы меня простите, но поступательное движение - это не совсем правильно, потому что вот здесь висит один из самых первых его натюрмортов, если не самый первый, лучше он не сделал. Наверное, тут в искусстве мерки - не вправо, не влево, не взад, не вперед-вверх, тут все время движешься, все время работаешь и этим как-то выражаешь себя. Как Серов: написал «Девочку с персиками» в 20 лет, потом был подъем вверх - была написана «Ермолова». Но это что – «вверх»? Это просто движение. Нельзя сказать, что он остановился в развитии. Я считаю, что «Хлеб» это была замечательная вещь. Володя сам был очень изумлён и никому его не отдавал. Приходили зарубежные покупатели, но он не отдавал эту вещь.

Володя был русский художник, русский человек с ярко выраженным русским характером. Вы знаете, что такое Стожары? Это не созвездие, нет. Это то, на чем держится стог сена. Он был исконным, истинно русским человеком и все его искусство было связано с жизнью. Он не мыслил себе другого. Я вспоминаю его поездки на север. И он все же, всегда ездил в Кострому, несмотря на поездки на крайний север. Он всегда возвращался на родные места - в Кострому. И это, наверно, было самое сильное у него чувство. На севере он искал то, что не мог найти здесь, в центре России. И все-таки я считаю, что лучшие его вещи связаны именно с теми местами, где он рос, жил и куда все время возвращался.

Север, конечно, очень хорошо, замечательный край, но это не то. Любовь к красивым вещам, к красоте, у него была очень развита. Он был талантливый рассказчик. Я помню, мы уехали очень рано и Володя стал рассказывать о том, как хорошо бы было сейчас поесть. Мы не успели позавтракать как следует. И всё в его рассказе было так вкусно, заманчиво, как отрезаются ломтики рыбы и пр., что старик, сидящий сзади стал заглядывать: что же это у нас там в ящике есть?

Трудно оценить человека, когда хорошо, близко его знаешь. Те устные разговоры, которые бывают у всех художников друг с другом, не давали, конечно, возможности оценить то, что Володя сделал и принес в искусство.

Сейчас, уже на таком расстоянии видно, что он очень больший и очень русский художник. Я почему это подчеркиваю? Потому что мы немножко забываем - мы сейчас все делаем социалистический реализм, национальный по форме, социалистический по содержанию. Все национальные республики есть у нас, а Россия как-то, или она настолько большая, настолько великая, или настолько ассимилирует все, что вот уже пропало именно русское отношение ко всему – и у писателей, и в кинематографе. Мы — старшие братья, и это сказанное или как шовинизм объявляется, или как узость какая-то. Русское искусство существует, есть, и Володя - как раз один из самых ярких и больших представителей этого искусства. / аплодисменты /

Д. К. МОЧАЛЬСКИЙ ( действительный член АХ СССР )

Такой резонанс в зале, что я плохо слышал там, где я сидел, но всё-таки много хороших слов о нем, о его искусстве услышал. О человеке, который был не только энтузиастом в своем искусстве, но и о Севере, который только способствовал, чтобы увидеть Россию на новом этапе. Здесь я вспоминаю его вещи - они всегда какие-то приметы современности имеют. Я помню «Село Андрейково», женщин, которых он писал, самолеты над собором, деревянные домики, баньки - все это было заново открыто практически в России тогда, когда мы стали забывать и Север, и Нечерноземье, к которым приобщил Стожаров не только своих товарищей, многие из которых здесь говорили и упоминались, но и меня включительно. Он говорил: «Хватит ездить по заграницам, и на Целину, поехали на Север». Ну, мы организовали такую поездку. Жаль, что здесь ярославцев нет - он с ними очень часто ездил: это Семенюк и Дарьин - одна машина, они из Ярославля выезжали на Север, мы - из Москвы, я с Тамарой Гижевской.

Мы поехали в Кострому, свернули на Макарьев через Волгу, через Юрьев, мимо дома Островского, наконец, нашли Макарьев, нашли друг друга на реке Унжа. На бугре стоит замечательный маленький поселок, городок, где раньше жило 20 тысяч, а сейчас 2 тысячи только, там совхоз, а за рекой 90 км лес. Вот в этом замечательном месте я и познакомился с тем, как он пишет, как пишет Дарьин, как они вместе дружно окружали стог сена: становился Володя, с другой стороны Семенюк, с третьей стороны Дарьин. Пишут час, два, три - стог готов, идут обедать. Тут какие-то конфорки и большая чаша, из которой они хлебали деревянными ложками втроем, только что не крестились. По-русски, по старинке. Это так смачно и здорово получалось. Там были замечательные деревни, старые дома. Мой сын стоял около дома, который мы снимали. Стожаров его спрашивает: - Сколько в избе бревен? Он в ответ: - Я не считал… - 19 бревен, сказал Володя.

Он знал все. И это видно по его этюдам. Он укладывал мазок за мазком. Это не было такой свистящей, «шикарной» живописью, которой иногда у нас сейчас пишут. Я помню его слова, когда он говорил: " Теперь я пишу вот так...", целуя кисточку. Володя и шел по этому пути. Что у него было в мастерской? Редкие вещи, но полно этюдов.

Я думаю, что Владимир Федорович был замечательный художник. Он уже на многих влиял. Он влиял на Попкова. И когда он увлекался севером, и в Кострому Попков поехал тоже. И на севере он тоже нашел свои интересные сюжеты и написал интересные работы.

Я сегодня был в институте, вспоминал его дипломную работу «Сверх плана». Это была картина с рыбой. Там были изображены рыбаки, весовщик. И вспомнился еще эпизод такой: он как-то мне говорит: "А Вы помните как Вы меня ругали за этюды?" По тем работам, которые он делал, можно смело сказать, что это был замечательный рисовальщик. Рисунок, это всегда композиция, поэтому у нас было много таких интересных разговоров. Он был горячий человек, спорил со многими художниками. И самое живое впечатление оставалось от этого замечательного художника, который сделал много замечательных работ, которые мы к сожалению, не видим в музеях. Да, у нас, к сожалению, нет в музеях раздела "советское искусство", где бы мы увидели не только его работы, но и многих других замечательных художников. Наш институт, к сожалению, тоже эти работы многие рассеял. Я думаю, что из-за этого мы мало можем учиться друг у друга: и в институте у нас нет помещений, нет музея. Я на сессии говорил об этой жалобе. Но я думаю, мы все это увидим в нашем Лувре - Третьяковской галерее, когда она отремонтируется.

Что хотелось бы еще сказать здесь? Я хотел бы сказать о тех товарищах, которые с ним дружили, передать привет ярославцам, которых сейчас здесь нет, и которых я хотел бы тоже повидать в связи с этой датой.

У Володи сыновья, один из них художник, который только что закончил учиться. Это просто хороший вечер, на котором много интересного сказано. Семья сохраняет эти работы. И мне думается, что это тоже залог того, что мы еще не один такой вечер проведем, потому что они позволяют на расстоянии увидеть его творчество по-настоящему. / аплодисменты /

В.И. ГОРСКИЙ

Говорят, краткость - сестра, так что поэтому буду краток. Правда, кроме краткости, нам нужно еще содержание. Это уже судить не мне.

Вы знаете, я с Володей Стожаровым еще с детства знаком, но он на два года меня моложе, и тогда я считал себя большим, а его маленьким. Но потом - время идет - он стал большой, я считаю себя маленьким. Я жил с ним вместе в доме и меня всегда поражала его цельность, его какое-то неуёмное умение жить и творить, несмотря ни на что, со всеми его плюсами и минусами. И смерть его меня поразила. Я не претендую на звание поэта, с меня хватит одного - Союза художников, этим сыт. Значит, нужно было бы прочитать несколько строчек, прошу меня не винить. Посвящается Надежде Константиновне Стожаровой.

Памяти Владимира Стожарова

Собрались без тебя мы, Володя Стожаров,
Ах как волнами быстрыми катится жизнь!
Ведь еще так недавно в застолье пожаров,
Спорил ты, кто в России есть первая кисть.

Отшумели уже эти речи хмельные,
И не в этом уж дело - кто первый, второй.
Знаю только - за гордое имя России
Ты своей отвечал головой.

Во стожаровском слове как будто сто солнцев,
Над просторами русскими навек сошлись,
И зарницами быстрыми в избах оконцев,
Разгорелись зарею и пламенем ввысь.

Всё здесь есть: и метели, и вьюги,
И сияние кроткое северных стран,
И коней ошалелых звенящие дуги,
И гусей отлетающих вдаль караван.

И таких неприметных, до боли знакомых околиц,
Где стога на пригорках на солнце, как свечи горят,
И такое святое и емкое слово, как совесть,
И понятие это родилось не вчера.

И не надо ни званий посмертных, ни титулов,
Потому что ведь совесть таланту - родная сестра.
И в разливе Онег и Пенег,
В этой музыке русского слова,
Где все просто и мощно, как русские избы стоят,
И, наверно, не надо Володе призванья другого,
Где холсты твои вечно уже за тебя говорят.
/ аплодисменты /

Т.Т.САЛАХОВ

Сейчас нам Надежда Константиновна Стожарова покажет несколько слайдов.

Н.К. СТОЖАРОВА

Владимир Федорович жил не долго, а память о себе оставил очень долгую. И это было видно из сегодняшних выступлений. Правда, были небольшие неточности в выступлениях - Володя Стожаров вышел не с пустого места. Мать его была образованной женщиной, она сама рисовала и с детства он жил рядом с художниками, один из которых стал его первым учителем. Это Копин Иван Семёнович.

Я выражаю надежду, что творчество Стожарова, этого большого художника, о котором сегодня так тепло говорили, будет показано в будущем более полно.

Сегодня же я хочу поблагодарить, в первую очередь Академию художеств, затем его товарищей, которые сегодня выступали и так тепло и хорошо говорили о Володе. Благодарю также и всех, кто пришел сегодня на этот вечер.

В заключение, я благодарю всех здесь присутствующих от своего имени, от имени моих сыновей и внуков.

/ Показ любительского фильма, посвященного В.Ф.Стожарову и слайдов /

Т.Т. САЛАХОВ

Сегодняшний вечер, посвященный памяти и 60-летию Владимира Федоровича Стожарова является большим подарком, поскольку он дополнил наши представления о большой творческой личности, о человеческих достоинствах, о его отношении к друзьям и товарищам и к жизни. Он был сегодня рядом с нами и творчество его очень близко вашему времени.

Сегодня открыта выставка Российских художников в Манеже. Я мысленно приобщаю Стожарова к этой большой выставке, где участвуют его друзья и товарищи, которые его любили и ценили его творчество, и по-хорошему и серьезно относились к нему. Его искусство, творчество мысленно сегодня органически входят в живописный раздел этой значительной выставки художников России.

Искусство Стожарова было глубоко национально. Это была большая русская душа, русский характер, это был талантливый и трудолюбивый человек. По слайдам было видно, какой это был светлый и большой образ. Возникла мысль сегодня о том, что цену художника, его уникальность, мы ощущаем и видим после его ухода из жизни, что только тогда можно его оценить и воздать ему должное. Мне кажется, мы должны действительно по-настоящему воздавать должное талантливому, светлому и чистому нашему советскому художнику. Мне кажется, Большая Медведица, которая светит нам всем, эта Большая Медведица должна быть рядом с каждым талантливым человеком, потому что мы потом собираемся и вот так воздаем должное ушедшему человеку. Мне кажется, все это было в жизни художника, который достоин уважения.

Творчество Владимира Стожарова - это поучительный пример того, что он ушел из жизни, уже будучи членом-корреспондентом Академии художеств СССР. Он всего-то пробыл им неделю. Дело в том, что мы могли сделать это раньше, намного раньше, если внимательно и серьезно относиться к его творчеству, гораздо раньше могли бы. Поэтому хорошо, что мы тогда не опоздали с этим вопросом, и ушел из жизни Володя Стожаров художником, членом нашей Академии. И я думаю, что не время ценит художника и не прожитые годы, а вот содеянное, созданное, мне кажется, вот та память, которая воздает должное творчеству нашего товарища.

Сегодняшний день наполнен нашими представлениями, воспоминаниями о творчестве Володи Стожарова, и я думаю, что сегодняшние наши чувства войдут в монографии, статьи об этом большом художнике. Я думаю, что персональную выставку Владимира Федоровича Стожарова мы организуем в январе 1987 года. До этого срока мы серьезно подготовимся к этой выставке и более широко, более панорамно и объемно покажем его творчество.

Я хочу поблагодарить всех здесь присутствующих - товарищей, друзей, родственников, близких, Надежду Константиновну - за то тепло сердец и чувств, которое они принесли сегодня на этот вечер. И от имени Президиума Академии художеств СССР, от Союза художников РСФСР, я хочу выразить самые наши искренние чувства по отношению к творчеству большого, замечательного, русского советского художника Владимира Федоровича Стожарова, и сказать, что его творчество - это золотая страница в нашем советском изобразительном искусстве, и что его жизнь была жизнью настоящего, прекрасного, замечательного художника нашего времени.

Спасибо вам и разрешите на этом наш вечер завершить. / аплодисменты /

ноябрь 2001

В этом году исполнилось бы 75 лет Владимиру Федоровичу Стожарову - замечательному русскому художнику, члену-корреспонденту Академии художеств СССР, заслуженному деятелю искусств РСФСР, лауреату премии РСФСР имени И.Е.Репина. В. Ф. Стожаров - наш земляк, много лет проживший на улице Усиевича...

Выпускник живописного факультета Московского государственного художественного института имени В.И.Сурикова, он всю свою творческую жизнь связал с северными областями России. Его жанровые картины и натюрморты посвящены суровой природе Севера, быту живущего там трудолюбивого народа. Художник был пленен своеобразной северной архитектурой, порой грубоватой, но чрезвычайно рациональной для этих мест. Русский Север, как отмечают его друзья-художники, был для Владимира Федоровича "вторым домом, творческой мастерской", откуда он привозил сотни этюдов и набросков. Мастер дважды ездил в творческую командировку в Италию, бывал во Франции, Англии, Румынии. Сделанные там зарисовки воплощались затем в законченные полотна. Однако, по возвращении домой его вновь и вновь тянуло в северные края нашей необъятной Отчизны.

Впервые я познакомился с творчеством художника на цветных вкладках журнала "Огонек". Позже, в одном из залов Третьяковки мое внимание привлек его натюрморт "Лен", на котором были изображены ковш-братина, берестяная кубышка-туесок, расшитое полотенце, с лежащим на нем пучком созревшего льна. Красный, коричневый и золотистый цвета придавали предметам некую царственность и, в то же время, теплоту. Набор этих и других, изображенных на холсте вещей, не был случайным, он тесно связан с крестьянским бытом и трудом...

Я - поклонник хорошей реалистической живописи и в свое время не пропускал ни одной более или менее заметной художественной выставки. На них я искал и почти всегда находил работы Владимира Федоровича, выполненные в своеобразной, только ему присущей технике письма, которую ни с чем не спутаешь. Известный мастер был участником многих вернисажей. Состоялась и его передвижная персональная выставка, которую посчастливилось увидеть любителям живописи пятнадцати областных и республиканских центров России.

В.Ф.Стожаров прожил всего сорок семь лет. Увы, так распорядилась судьба, которая часто бывает жестокой и несправедливой. Его произведения находятся в собраниях Государственной Третьяковской галереи. Государственного Русского музея и еще в восьмидесяти музеях и художественных галереях России, а также в токийской галерее Гэккосо, в музеях ряда столиц и крупных городов ближнего и дальнего зарубежья.

...Время скоротечно. Уже более двадцати лет нет среди нас Владимира Федоровича Стожарова. Но он продолжает жить в искусстве и радовать нас своим творчеством.

Е.А.Платонов

2002

СТОЖАРОВ Владимир Федорович (1926-1973) — русский живописец. Стожаров родился в Москве. В 1939-1945 гг. учился в художественной школе, находящейся при Московском художественном институте им. В. И. Сурикова, в 1951 г. закончил институт. Главной темой работ мастера являлась Россия. Художника интересовали старинные соборы и храмы, деревни, расположенные по берегам северных рек, народные праздники.

В. Стожаров. Н-т «Квас». 1972	В. Стожаров. "Хлеб, соль и братина", 1964, Третьяковская галерея, Москва

Стожаров больше всего любил пейзажи и натюрморты. В его произведениях необыкновенно сочетаются общий сюжет и наблюдательность, с которой превосходно переданы бесчисленные детали картины. Его натюрморты — это апофеоз России, её обычаев. В основном на полотнах живописца изображены хлеба, крынки, самовары, кувшины с квасом (Натюрморт «Квас». 1972), как будто именно эти предметы хранят все тепло добрых, сильных рук русского человека.

Мир простых и обыкновенных в быту вещей раскрывается в удивительно гармоничной картине "Хлеб, соль и братина" (1964. Третьяковская галерея, Москва). Мастер очень тонко и умело составил эту композицию, в которую входят кружка, бутылка, каравай хлеба, вышитое льняное полотенце — привычные детали быта, расположенные рядом с братиной, на которой висит ковшик. Все предметы, представленные на картине, словно символизируют силу земли. Живопись Стожарова, несомненно, национальное явление. Его полотна выражают восхищение красотой Русской земли, в них чувствуется уважение и интерес к родной стране.

Живописец был превосходным колористом. Густые, плотные мазки, и тонкие оттенки придают eго произведениям удивительную монументальность. Но, несмотря на эту поэтичность, его натюрморты реалистичны. В создание своих картин автор вложил все мастерство и талант, поэтому натюрморты и пейзажи Стожарова и в настоящее время очень интересны зрителям. Работы этого художника украшают многие известные музеи и галереи как в России, так и других европейских стран.

С.П. Останина. Энциклопедия натюрморта. 
Издательство: Olma Media Group, 2002
ISBN 5948490203, 9785948490205

январь 2006

Колесник  Елена Николаевна, научный сотрудник Чугуевского художественно-мемориального музея И.Е. Репина

3 января 2006 года исполнилось 80 лет со дня рождения Заслуженного деятеля искусств России, лауреата Государственной премии им. И.Е.Репина, Члена-корреспондента Российской академии художеств Владимира Федоровича Стожарова (1926-1973).

За малый промежуток отпущенных ему судьбой творческих лет, он создал произведения, вошедшие в историю русского советского искусства. Владимир Стожаров никогда не сомневался в необходимости того, что писал, и всегда верил, что «…любовь к земной красоте не позволит человеку разрушить, убить ее, научит защищать».

Первые впечатления жизни связаны у Стожарова с деревней, хотя родился он в Москве в 1926 году. Деревня Свинорье Нарофоминского района, куда родители отсылали мальчика на лето, навсегда вошла в его сознание как ожидание чего-то заманчивого, когда душную городскую квартиру сменяло раздолье деревенских полей. Твердое решение стать художником появилось с тех пор, как Владимир Федорович познакомился с И.С.Копиным, художником-профессионалом, жившим по соседству. Сам Копин писал пейзажи, натюрморты, реже – портреты. Стожаров получил хорошую профессиональную подготовку. Окончил Московский художественный институт им. В.И.Сурикова. Его наставниками были Д. Мочальский, Г. Савицкий, В. Почиталов. Его товарищами по художественной школе, затем по институту и позже, в зрелые годы по совместным творческим поездкам были замечательные мастера Г. Коржев, В. Иванов, А. и С. Ткачевы, Е. Зверьков, В. Гаврилов и другие художники.

Владимир Федорович относился к типу художников, которые постоянно в разъездах. Костромская, Ярославская, Архангельская области, АР Коми, Север – его излюбленные места. Он был инициатором многих поездок. Товарищи, с которыми он ездил на этюды, рассказывают о необычайной работоспособности, упорстве и об удивительной остроте видения Стожарова. Он всегда точно знал, что ему надо. Ориентировался в выборе места моментально и безошибочно. Пока другие выбирают и присматриваются он уже весь в работе.

Большое значение для понимания характера Стожарова имеют поездки в Италию и Францию в 1959 и 1967 годах. Он рассказывал, что знакомство с великими мастерами прошлого много открыло ему в осознании собственного пути и дальнейших задач. Он убедился: между художником и окружающим миром существует нерасторжимая связь, на творчество влияет как жизнь народа, так и природа своей страны. Владимир Федорович не раз говорил: «Нужно быть настоящим патриотом, чтобы хорошо писать пейзажи». Стожарова с полным основанием можно назвать певцом русского Севера. Здесь Стожаров нашел много созвучного своим стремлениям. Старинное здесь можно встретить во всей его первозданной красоте. Художнику нравились тихие северные деревни, привольно раскинувшиеся по берегам рек, своеобразная старинная архитектура церквей, разнообразие и характерность построек. Удивительно живописны здесь пылающие закаты, сочная зелень трав, серебристые реки, бездонная голубизна неба, задумчивые озера. Впервые Стожаров попал на Север в 1960 году. С тех пор каждую весну он обычно с группой художников отправлялся в эти края. На Всесоюзной художественной выставке 1967 года экспонировались картины Стожарова: «Село Важгорт. Белая ночь», «Село Большая Пысса», «Суббота. Бани», «Верхозерские амбары», «Важгортские проводы зимы». За них, а также за ранее написанные картины «Исады. Переправа» и «Новый Север» в 1968 году Владимир Федорович был удостоен Государственной премии РСФСР им. И. Е. Репина.

Незавершенным остался творческий путь Стожарова. Тяжелая болезнь вырвала его из жизни в расцвете таланта. Он умер в 1973 году, ему было 47 лет. Однако, созданное им в искусстве, очень значительно: он воплотил и продолжил в своем творчестве лучшие черты русской реалистической школы живописи с ее живым восприятием природных форм, поэтическим отношением к миру и высоким пониманием долга художника. Коллектив  Чугуевского художественно-мемориального музея И.Е.Репина подготовил и открыл  монографическую выставку-публикацию, посвященную Владимиру Федоровичу Стожарову. В процессе поиска дополнительных материалов, фотографий, репродукций нам удалось познакомиться с Александром Владимировичем Стожаровым, сыном художника. Александр преподаватель и переводчик английского языка, он активно занимается творчеством свого отца, выставками и консультациями. Ему удалось восстановить мастерскую отца, где были написаны лучшие натюрморты, в его мечтах превращение ее в музей.

Мы выражаем огромную благодарность Александру Стожарову за высланные нам биографические материалы, копии фотографий, репродукции работ Владимира Стожарова, а также за копию диплома и удостоверения, которые вручались лауреатам Государственной премии им. И. Е. Репина. Подобные материалы сотрудникам музея  удалось  получить впервые. В экспозиции галереи "Лауреаты премии им. И.Репина" находятся пять работ художника. Все эти работы были написаны в 60-е годы, в период увлечения Стожарова Русским Севером. В это время он обращается к сдержанной цветовой гамме и сосредотачивает внимание на предметах. Художник пишет серый, пасмурный день, который дает ему возможность проследить и передать на холсте все нюансы цвета и создать мягкую тональную гамму. Пейзажи написанные в Муфтюге, Важгорте и Сердле неизменно привлекают внимание и вызывают интерес у всех посетителей картинной галереи своим неповторимым своеобразием и колоритом.

Чугуевский художественно-мемориальный музей И.Е. Репина, АРХИВ  ВЫСТАВОК  в  отделе  галерея "Лауреаты премии им. И. Репина", repin.chuguev.net

Владимир Федорович Стожаров – один из выдающихся живописцев XX века. Имя мастера связано в истории искусства с большой темой, посвященной Русскому Северу, которую он решал глубоко индивидуально, по-стожаровски мощно, свежо, выразительно. Созданные им образы далеких северных селений, наполненные неповторимым эмоциональным звучанием, стали символом Отечества.

Владимир Федорович получил прекрасное академическое образование и стремительно вошел в художественную жизнь страны в 1950-х годах. Эмоциональный по натуре, жадный до всего нового, с удивительной быстротой усваивал все, что происходило в стране. В 1960 годы для искусства наступило время перемен. Многие живописцы устремились из Москвы на стройки Сибири, Дальнего Востока. Для Стожарова русский Север стал тем мирозданием, тем особым местом на Земле, где он нашел свой истинный путь как художник, где сложился его, всегда узнаваемый, живописный почерк. В 1960-е годы он совершил с художниками из Москвы и Ярославля несколько путешествий. Поездки стали переломными в творчестве мастера. Это было время поиска нового живописного языка. Художники приезжали на Север в апреле и работали до июня. Ранним утром уходили из дома с этюдниками и писали, не замечая времени, напряженно, с большим интересом. Романтика русского Севера все больше увлекала. Были сделаны сотни этюдов. Север для Стожарова стал неисчерпаемым источником творческого вдохновения. В своих картинах он изображал большие северные дома, панорамы северных поселков, обращался к сюжетам деревенской жизни. Особая ритмика композиционного строя, разнообразие натурного материала, способность мыслить пространственными планами, острый интерес к пластике мазка отличает его произведения. Композиция, форма, цвет, свет в его работах передаются цветом. Созданный мастером динамичный цветной мир - полон движения и подлинной жизни.

За многовековую историю северные народы, населяющие Архангельский край, Республику Коми, создали богатейшую своеобразную культуру, которая восхитила Стожарова. Им была собрана интересная коллекция предметов быта: деревянные ковши, прялки, разнообразная по своим вариантам народная одежда. Натюрморт привлекал художника на протяжении всей творческой жизни, а после поездок на Север буквально захватил его. Его натюрморты характеризует определенная монументальность. Большое значение имеют материальность, обьемность, фактура предметов. Автор - немногословен и убедителен, каждая деталь помогает создать образ домашнего уюта и тепла.

Северные работы мастера с большим успехом были показаны на многих отечественных и зарубежных выставках. Они украшают коллекции крупнейших музеев разных стран мира.

Искусство В.Ф.Стожарова отличается удивительной цельностью, внутренним единством произведений. Оно поражает силой темперамента, творческой энергией и свободой. В произведениях, посвященных Северу, мастер нашел оригинальные живописные приемы, которые позволяют рассматривать его творчество как новое и значительное явление в искусстве второй половины 20 века.

Вице-президент Российской академии художеств,
народный художник СССР,
лауреат Государственных премий,
профессор Е.И.Зверьков

Слово о Владимире Стожарове

Владимир Стожаров. Удора-Венеция

12 апреля 2008

Спасибо другу: надоумил приобрести альбом Стожарова. И надо же, сразу же на глаза бросилась картина: "Дом А. Ивкина". О, Господи! Да это же родной дом дорогой мамы! Еще больше полюбились работы художника, когда, перелистав альбом, увидел столько картин о своей Родине! Спасибо художнику, совершенно по-новому заставил увидеть родные места, природу, по-настоящему оценить неповторимую красоту северных деревень.

"У самовара" - чаевничает семья. Солнечным светом заполнена горница. Под божницей за столом сидит, облокотился на руку пожилой мужчина, курит, задумался. Напротив в расписной рубашке сидит паренек, понимающе смотрит на своего деда. Между ними сидит молодая хозяйка, статная, круглолицая.

Владимир Стожаров, известный всей России художник, в 60-х годах приезжал на Удору. 35 лет уже нет художника на белом свете, а его картины все волнуют, зажигают сердца. Работал неистово, как будто знал, что слишком мало дано жить. К счастью, по всей земле разошлись его этюды, натюрморты о трудолюбивом Севере. Владимир Стожаров родился в Москве, учился в Суриковском институте живописи. Большую часть своей жизни неугомонный человек посвятил любимому Северу, описанию его природы, простых людей. Несокрушимо стоят деревенские дома с коньками на крышах. Стоят, будто деревья-исполины, глубоко вросли корнями в родную землю. И ничто не сможет унести их. Дымят печные трубы: расторопные хозяйки на радость детям пекут шанежки. Совсем по-другому видится Родина! Век проживешь и лишь сейчас начинаешь осознавать красоту родных мест, какое сокровище окружало тебя! Верно, что имеем не храним. потерявши - плачем ...

Крупными мазками пишет художник, удивительно яркими, волшебными красками показывает красоту нашей северной природы, простых труженников. Родина, Удора горячо отблагодарили художника, широко раскрыли объятия, одарили его своими сокровищами. Владимиру Стожарову в свое время было присвоено звание Лауреата Государственной премии. Картины - самый краткий путь к сердцу.

"Приблизишься к картине и чувствуешь, будто от нее идет тепло", - делится своими думами народный художник России Энгельс Козлов, одногодок, единомышленник Владимира Стожарова. Работы мастера можно оценивать по тому, сколько добра сделал, сколько людей осчастливил, сколько творений оставил после себя,что живет, радует.

Вновь, перед глазами картина: за самоваром сидит мамина родня. Хозяин - мамин брат, Александр Николаевич, по деревенски - Гриш Ольоксан; рядом Альбина, сноха; напротив - Александр – сын художника. Картина говорит: надо жить в добре, дружно, только крепкая семья сможет выстоять, сохранить жизненный уклад..."

Яковлев Юрий Дмитриевич

О моём друге Стожарове

Геннадий Александрович Дарьин.

Заслуженный художник РСФСР. Народный художник России.

Мы познакомились с Володей Стожаровым летом 1955 года в Ярославле. О нем я уже был наслышан, работая в потоке на "Академической даче", знал его по выставкам, но лично знакомы мы не были, так уж получилось, что на "Академичку" мы приезжали в разные годы и в потоках не встречались. В Ярославль он приехал по рекомендации медсестры Вали, работавшей на "Академичке", она прислала письмо с просьбой встретить и, по возможности, приютить художника Стожарова из Москвы.

"Он такой старый и лысый, ты его сразу узнаешь", - писала Валя. И вот я отправился на вокзал встречать старого и лысого Стожарова. К своему удивлению, я увидел человека отнюдь не старого (Володя младше меня почти на четыре года) и еще не лысого, хотя залысины уже несколько наметились. Володя пробыл в Ярославле примерно месяц, знакомился с городом и окрестностями, я его сопровождал, показывал ему любимые и родные места, а уже ближе к осени он уехал в Костромскую область, на родину отца, где намеревался писать этюды.

На следующий год Стожаров приехал к нам на этюды, и мы направились в деревню Глуховки Даниловского района, километрах в шестидесяти от Ярославля. Это была наша первая совместная творческая поездка. И здесь мы увидели настоящую, еще не разоренную русскую деревню - с мельницами и овинами, с полями льна и озимых хлебов, с живописными домами и хозяйственными постройками - амбарами, сараями, с кирпичным колхозным заводом и кузницей, где подковывали лошадей и из соседних деревень. Богатейший материал для живописи! Деревни расположены близко друг от друга - Григорково, Пономарево, Хорупино - и мы с огромным интересом писали все увиденное, работали с утра до вечера, буквально были в творческом азарте. Нам так понравились эти края, что мы с Володей продолжили поездки туда еще несколько раз в разные годы, с 1957 по 19б2, и в разных составах - с художниками Огаревой-Дарьиной, Семенюком и другими.

Мы все учились у природы, именно природа была для нас источником творческого вдохновения, и хотелось увидеть и узнать еще что-то новое и непознанное. Осенью 1959 и весной 1960 года по предложению художника Федора Новотельнова мы с ним отправились в Нюксеницу Вологодской области, на колесном пароходике проплыли по реке Сухоне, и этот своеобразный, живописный северный край - вологодская деревня с ее архитектурой, домами на берегу реки, укладом жизни - просто поразил мое воображение. А еще - люди. Открытые, доверчивые, любознательные, с особым окающим выговором нараспев и мягким цоканьем, ну не говорят, а словно поют частушку какую-то: "У крыльця стоит овця" или "Я партоцьки полоскала".

В Нюксенице к берегу приставали баржи, мужики их разгружали, таскали мешки, ящики. Рядом стояли склады - длинные сараи, к их воротам тоже причаливали баржи для разгрузки. Вокруг кипела жизнь. В Нюксенице я впервые увидел улицы с деревянными дощатыми тротуарами. Писал с увлечением, стремился как можно точнее передать непосредственные натурные наблюдения. Когда показал Володе привезенные из этой поездки этюды - "Северная деревня", "Сухона. Конец апреля", "Навигация началась", "Склады", "Улица в Нюксенице", он сразу загорелся желанием работать в этих краях. Я был не против, но туда мы все же не поехали.

Отправились мы с ним работать в Костромскую область. Стожаров только что приобрел машину "Москвич-407", он же наметил по карте примерный маршрут нашей поездки, ближе к месту проживания его родни. Новую Володину машину оставили в Костроме у родственников, поскольку не знали, в каком состоянии находятся здешние сельские дороги, а может, их и не было вовсе. На такси добрались до деревни Ямково, что в тридцати километрах от Костромы. В Ямкове нам понравилось: большая деревня на берегу реки Мезы, дома добротные, хорошие, отражающиеся в тихой речной воде. На попутном грузовике вернулись в Кострому по ухабистой песчаной дороге и поняли, что можно туда проехать и на "москвиче" с полным рабочим снаряжением. Обосновались мы у хозяйки в большом доме, машину поставили в хозяйственном дворе и до отъезда ею не пользовались. А когда собрались уезжать и выкатили ее, то просто ахнули от изумления. Оказывается, машина стояла прямо под куриным насестом, и за месяц стояния ее так уделали куры пометом, что мы с великим трудом ее отмыли. Потом вспоминали и смеялись, а тогда было не до смеха.

Нужно сказать, что Володя Стожаров был инициатором почти всех наших поездок, он их задумывал и тщательно к ним готовился, продумывал все до мелочей, ничего не забывал. И хотя он родился, учился и жил в Москве и был, казалось, сугубо городским жителем, его неудержимо притягивали к себе земли ярославские и костромские, куда он ездил постоянно. Осенью 1961 года Володя предложил поехать на озеро Галич в Костромскую область, и мы отправились туда: двое москвичей - Стожаров и Попов - и трое ярославцев - я, Семенюк и Новотельнов. В этой поездке я ближе узнал Игоря Попова, с которым, познакомился в Москве, в мастерской у Стожарова, но работать в совместных поездках мне с Игорем не доводилось. Я всегда с большой душевной теплотой вспоминаю его, человека умного, тонкого, дипломатичного, всегда спокойного, я ни разу не слышал, чтоб он на кого-то голос повысил. Пройдя прекрасную школу, затем Суриковский институт, Игорь отлично овладел рисунком, стал блестящим рисовальщиком, и я восхищался тем, как он рисует. И этюды у него были красивые, живописные. В Галиче мы все писали одни сюжеты, одни мотивы, но этюды Игоря отличались каким-то особым настроением. Писали рядом, но он между делом как-то умел подметить и оценить, как работаю я, дать полезный совет, всегда точный и доброжелательный. Мы все уважали Игоря, он пользовался у нас огромным авторитетом. В этой поездке я убедился, какой Игорь Попов замечательный, искренний друг. В Галиче я простудился, с высокой температурой свалился и не мог несколько дней работать. Вся наша художническая братия писала этюды, а я болел. И как же трогательно заботился в эти дни обо мне Игорь! Днем он по нескольку раз наведывался ко мне, а ночью, когда мужики похрапывали во сне на сколоченных нами деревянных нарах, Игорь подходил ко мне, заботливо укрывал одеялом, подавал пить. Я бесконечно благодарен судьбе, что свела меня с такими прекрасными людьми и художниками, как Володя Стожаров и Игорь Попов.

Теперь немного о самом озере Галич. Озеро довольно мелководное, шесть километров в поперечнике и двадцать пять километров в длину, на противоположный берег ходил небольшой паромчик - своеобразная переправа, и мы на тот берег ездили писать, там тоже было интересно. Сам Галич - небольшой городок, районный центр, одна из улиц которого шла вдоль озера. Здесь находился рыбацкий колхоз со всей своей отлаженной инфраструктурой - лодками на берегу, мостками, где разгружали и сортировали рыбу, затаривали в большие бочки; тут же можно было увидеть кошек в ожидании рыбных подачек, склады и развешенные на кольях, закрепленных в воде, рыболовецкие сети.

Вся наша основная работа, все самые интересные сюжеты были именно на этом берегу. И самые яркие впечатления - тоже. Озеро всегда было красивым, в самых разнообразных состояниях: то серебристо-волнистое - в ненастье, то синее-синее - в солнечную ветреную погоду, то серое, спокойное, но всегда живописно-притягательное. Если отплыть на лодке от берега на какое-то расстояние, то глазу открывалась великолепная панорама: большие деревянные дома на каменных подклетях, а рядом дома поменьше, тут же огороды, лодки на берегу - все это смотрелось очень величественно. Мы все писали эти дома, а Володя Стожаров прямо с лодки писал этюды к своей картине "Галич. Уха". А еще он здесь на озере подглядел интересный сюжет: панорама рыбацкой слободы сквозь расставленные для просушки сетей колья с усевшимися на них воронами. Потом в мастерской он написал по этим этюдам впечатляющую картину "Галич. Рыбацкая слобода". А Попов с Новотельновым предприняли еще одну поездку в Галич, в результате которой Игорь написал ряд портретов местных рыбаков. Один из портретов находится у нас в Ярославле в художественном музее, а одним из лучших произведений автора по праву можно назвать картину "Рыбаки из Галича".

Хотелось бы еще несколько слов сказать о местных рыбаках. Когда бригада собиралась на лов или же возвращалась с рыбной ловли, мы любовались этими крепкими мужиками, сильно отличающимися от других и своим поведением, и манерами, и чувством собственного достоинства, и одеждой - брезентовыми робами и ватными фуфайками, высокими рыбацкими сапогами с загнутыми голенищами, и обветренными лицами, и огрубевшими руками. Ну и, конечно же, все они - любители хорошо выпить, благо рыбной закуски было в изобилии. Рыбу в основном ловили мелкую, так как другой у берега не было - озеро здесь промерзало. Эту рыбешку солили и вялили, вкуса она была необыкновенного, и мы перед отъездом купили ее целый мешок - вяленой, а потом разделили. Я свою долю дома положил в деревянный шкаф, аромат стоял от этой рыбы в шкафу еще долго после того, как мы ее съели. Водилась в озере рыба и покрупнее - лещи, щуки и прочие. Наша хозяйка готовила нам рыбу, жарила каждому по большому лещу, и мы потом перед едой разыгрывали - кому какой достанется. Лещ - рыба очень костлявая, но Игорь Попов умудрялся так съедать леща, что весь скелет рыбный оставался неповрежденным, целым, хоть сдавай в зоологический музей, а мы всё плевались косточками.

Вообще поездка в Галич была незабываемой, и я всегда с удовольствием вспоминаю те времена. Из Галича все мы привезли много этюдов, в том числе и творчески удачных. К сожалению, сейчас уже от этих этюдов мало что у меня осталось.

В начале зимы того же 1961 года мы с Галей Огаревой-Дарьиной работали в потоке в Доме творчества имени Кардовского в Переславле. Руководил потоком Виктор Иванович Иванов, известный художник и очень интересный человек. Собрались в Доме творчества художники из многих российских городов, но, пожалуй, больше всех там оказалось москвичей. Здесь, в Переславле, я встретился и познакомился с Дмитрием Константиновичем Мочальским и Ефремом (тогда его все называли Ефимом) Зверьковым. Случилось так, что в одном из номеров журнала "Пионер" за 1954 или 1955 год на одном листе были репродуцированы наши картины - моя "Перед соревнованием", а с другой стороны листа - "Детская передача" Зверькова. Уже даже по репродукции, еще не зная самого автора, я понял, что Зверьков - серьезный, талантливый художник. В потоке мы писали общие постановки - лошадь во дворе, местных жителей, Ефрем там же делал рисунки и эскизы к своей будущей картине "Кружевницы", я работал над картоном к картине "Ярославские шинники". Общались постоянно, я рассказал ему о Володе Стожарове, о наших совместных поездках. Ефрем, конечно же, знал по выставкам Володины работы, но друг с другом они еще знакомы не были, и Ефрем тогда в Переславле попросил меня познакомить его с Володей. Я пообещал, однако, живя в одном городе и находясь в одной организации Союза художников, они имели больше возможностей познакомиться без моего посредничества, что, в общем-то, и произошло.

В Переславле, помимо рабочих постановок на самой творческой даче, мы писали старинные дома, памятники архитектуры, которых немало в этом городе, древние церкви и монастыри - Горицкий, Никитский, музей-усадьбу "Ботик", но больше всего меня привлекал переславский базар. Вот уж где было раздолье для живописи! Какие типажи, какие непридуманные житейские сценки, какой традиционный, истинно русский народный дух! Здесь, на базаре, тогда можно было купить все - и корову, и лошадь, и прочую живность, и разные овощи, и бочки, и горшки глиняные, и всякий домашний скарб. Торговали всем, чем только можно. Это была настоящая живописнейшая тусовка. Я ходил на этот базар специально писать лошадей. Лошадей я любил с детства, занимался в кавалерийской школе, даже сдал нормы на значок "Ворошиловский всадник", потом, уже во время войны, на фронте, тоже приходилось иногда ездить верхом, так что к лошадям у меня особенно трепетное отношение, и писал я их всегда с большим желанием. И до настоящего времени у меня еще сохранились некоторые натурные этюды с переславскими лошадками, а вот самих лошадок - увы! - не сохранилось, так же как и того базара в самом центре Переславля, где когда-то бурлила жизнь и толкался народ, еще не столь замороченный "прогрессом цивилизации".

Весной уже следующего, 1962 года мы со Стожаровым все же намеревались осуществить нашу несостоявшуюся поездку в Нюксеницу, но кто-то из московских художников-прикладников, побывавших в Архангельской области, показал Володе фотографии тех мест и с таким восторгом рассказывал ему о тамошних красотах, что Володя сразу же загорелся: едем туда, и только туда! Так пролегла наша дорога на Русский Север.

Поехали мы вдвоем с Володей на разведку, без этюдников, лишь с альбомами для карандашных зарисовок, решили посмотреть места и там определиться, куда потом отправиться в рабочую поездку. Приехали в Архангельск, а оттуда направились в Холмогоры, посетили музей Ломоносова, побывали на косторезной фабрике, но для дальнейшей работы Холмогоры нас как-то не впечатлили, и, вернувшись в Архангельск, мы на самолете местной авиалинии вылетели в Карпогоры, именно в те места, фотографии которых вызвали у Стожарова такое восхищение.

Карпогоры - районный центр на реке Пинеге, с местным аэродромом и речным портом, с сельсоветом, Домом крестьянина (так называлась местная гостиница), с почтой, общественной баней, столовой и даже книжным магазином. Дома двухэтажные деревянные, в них селились и жили большими неделимыми семьями по нескольку поколений, таких домов мы не видели ни в ярославской, ни в костромской, ни даже в северной вологодской деревне. Приехали мы в Карпогоры в феврале, там в это время настоящая русская зима с морозами и обилием снега, пробираешься по снежным тропкам сквозь сугробы, как по траншеям. И на крышах домов снег лежит толстым слоем. Kраcота вокруг, просто дух захватывает! Нам там действительно понравилось, и мы решили обследовать куст ближайших к Карпогорам деревень. Нужно сказать, что в Карпогоры не было дорог, ни железных, ни автомобильных, все сообщение с внешним миром либо по воздуху, либо по сплавной реке Пинеге во время половодья. На попутных грузовиках и на "газиках" по проселочным зимним дорогам мы с Володей проехали, а где пролетели на трехместном "Яке", до Устъ-Пинеги и решили все же отправиться работать в Карпогоры.

Туда мы вернулись в начале апреля уже втроем - Володя, я и Галя - с полным рабочим снаряжением: этюдниками, кассетницами, запасом красок и загрунтованной бумаги, со сменной одеждой и обувью - словом, всем необходимым для длительной работы. Аэропорт в Карпогорах в это время был еще закрыт, и нам пришлось туда добираться на Ан-2, в народе именуемом "кукурузником". Посадку самолета пилот произвел на берегу Пинеги, и было ощущение, что мы сейчас приземлимся в саму реку, а там оказалась низина, покрытая водой, где только и можно было посадить этот самолетик, водяные брызги от него фейерверком разлетелись в стороны.

Обосновались мы в Доме колхозника и уже на следующий день приступили к работе. Вначале писали мощные бревенчатые дома, огромные, ладно сложенные поленницы дров, колодцы с деревянным воротом (колесом), таких колодцев мы нигде не видели; амбары, высоко поднятые над землей на деревянных подставках - "ножках", чтоб зерно не подмокало в половодье, и не засыпало его снегом зимой, и чтоб мыши не ходили. Писали улицы, особенно когда растаял последний снег и обнажились деревянные тротуары, с упоением писали деревянные коньки-охлупни, которыми украшались крыши домов. Конек на крыше дома - все равно как оберег у местного населения. Вообще резьбой по дереву карпогорцы любовно украшали свое жилище и предметы домашнего обихода - прялки, резные ковши-утицы, ковши-братины и прочую утварь. Лесов вокруг Карпогор много, но никаких деревообрабатывающих предприятий там не было, и местное население в основном занималось сельским хозяйством - выращивали лен, зерновые культуры и овощи. Женщины в каждой семье сами умели и прясть, и ткать, и вышивать дивные рубахи-сенокосницы, даже в начале 60-х годов там еще много можно было собрать в коллекцию прекрасных домотканых половиков, рубах и сарафанов, вышитых полотенец и совершенно удивительных, нигде не повторенных головных уборов - кокошников, повойников, потрясающей красоты платков. Все эти дивные рукотворные вещи мы по возможности стали приобретать как реквизит, материал для будущих картин. Но об этом я еще скажу позднее.

С разливом Пинеги после ледохода все самые интересные сюжеты для нас оказались именно на берегу реки. Ожил так называемый речной порт - большие, стоявшие в ряд вдоль берега деревянные склады, к ним причаливали груженые самоходные баржи и буксиры, тянувшие баржи со всеми жизненно необходимыми товарами. Тут же, на берегу, шла разгрузка, и по весенней грязи в Карпогоры грузовики и трактора с прицепами перевозили грузы. Мы старались в своих этюдах отразить это дыхание времени. С наступлением белых ночей, а на Севере они наступают значительно раньше, чем в наших краях, работа у нас значительно активизировалась. Мы даже не замечали, как день постепенно угасал и переходил в ночь, настолько светлы и красивы были эти ночи. И все вокруг как-то преображалось, изменялось и в цвете, и в очертаниях, невозможно было оторваться от этюда, ловили каждый момент, боясь упустить это необычное состояние и настроение в окружающем нас мире. Мы почти не спали. Позднее, уже в 1966 году, Володя по карпогорским этюдам напишет картину "Белая ночь".

Поработав в Карпогорах, мы отправились в деревню Шотова Гора, примерно в пяти километрах по лесной дороге вдоль Пинеги. Деревня нас поразила прежде всего своей многоярусной планировкой. Улицы располагались как бы друг над другом, очень живописно соседствовали рядом дома и амбары, причем эти северные деревянные постройки завораживали своим неповторимым серебристым колоритом. Неизгладимое впечатление на нас троих произвел большой деревянный поминальный крест, стоявший в середине деревни. Такие поминальные кресты встречались и в других деревнях, они как бы брали на себя исполнение определенных церковных ритуалов. Галя и Володя написали этот крест, каждый по-своему, и у каждого получился шедевр. И еще один сюжет, характерный именно для этих мест, увидели мы и тоже написали каждый по-своему. Это - прясла, то есть деревянные столбы для просушки зерновых - ржи и пшеницы. Внутри каждого такого столба проделаны сквозные отверстия, в которые горизонтально вставлялись жерди (вереи), и на эти вереи плотно рядами навешивали снопы зерна для просушки.

Писали мы и в соседних деревнях - Мневнюга, Ваймуши. Галя уходила и дальше, в какие-то деревни, писала старые деревянные церкви. А меня увлек другой сюжет: в это время по Пинеге сплавляли лес, работали мужики с баграми, направляя бревна по течению, много леса оставалось и погибало на берегу, топляком устлано было и дно реки (все это следы нашей бесхозяйственности, сохранившейся и до сегодняшнего дня). По Пинеге же во время сплава мы отправились из Карпогор в обратный путь, рассчитывая с борта теплоходика осмотреть окрестные берега и, возможно, определиться на будущие поездки. Наш дизельный теплоход, напоминающий речной трамвайчик, прокладывал себе путь местами прямо по бревнам и при этом так громыхал и сотрясался, что было даже жутковато, однако мы благополучно доплыли до Усть-Пинеги, оттуда по Северной Двине на большом теплоходе добрались до Котласа и затем вернулись поездом по домам.

Поездка на Север оставила неизгладимый след в памяти, не случайно Володю снова тянуло туда, он звал меня опять в те места поработать, но я уже серьезно начал собирать материал к картине о ярославских шинниках и от поездки отказался. А Володя вместе с Игорем Поповым и Ефремом Зверьковым предприняли поездки в Архангельскую область, в город Каргополь, затем в Коми АССР, по рекам Вашке, Мезени и Пыссе. В начале 1965 года Стожаров снова задумал поездку в Коми и опять звал меня вместе поработать, но мы с Галей уже наметили поездку в Сибирь на строительство Красноярской ГЭС, и я посоветовал Володе взять с собой вместо меня Семенюка. И в апреле 1965 года Стожаров, Зверьков и Семенюк отправились в село Важгорт на реке Вашке в Коми АССР.

А я с Галей уехал в Красноярск. По приезде познакомились с городом и на следующий день отбыли в Дивногорск, где нам предстояло проработать два месяца. Дивногорск - это фактически новый город на берегу Енисея, специально для строителей Красноярской ГЭС, улицы здесь располагались уступами в гористой местности, куда ни глянь - сопки, покрытые лесом, да и сам Дивногорск стоит среди леса. В городе насчитывалось около восьмидесяти общежитий, народ сюда приезжал и за романтикой, и на заработки со всех концов страны, люди в основном молодые, крепкие, средний возраст жителей не превышал тридцати лет. Атмосфера царила трудовая, бодрая, работали здорово, с огоньком и парни, и девушки, а вечерами после работы в общежитиях царило веселье - песни, разговоры, ну и, конечно, не обходилось без выпивок.

Нас с Галей устроили в общежитии, и, прежде чем поехать на плотину, мы еще писали этюды в самом Дивногорске. Строительство плотины ГЭС шло примерно километрах в пяти от Дивногорска, проблем добираться туда не было, поскольку ходили рейсовые автобусы, да и с рабочими на служебных автобусах мы туда ездили. Ко времени нашего прибытия в Дивногорск плотина была уже почти наполовину возведена, так что взору нашему представилась величественная картина грандиозной стройки. Работа кипела: огромное количество всякой техники - башенные краны вздымались вдоль плотины, большегрузные десяти - и двадцатипятитонные самосвалы подвозили к плотине бетон для укладки и прочие стройматериалы, рабочие крепили арматуру, укрепляли берега скальной породой; по левому берегу Енисея у судоподъемника бетонировали будущие шлюзы, там тоже кипела работа, сновала всякая техника. С широкого охвата панорамы стройки люди и техника казались такими маленькими, однако масштабность стройки впечатляла, и хотелось все это отразить в этюдах. Поэтому мы быстро втянулись в рабочий ритм. Я писал саму плотину в нескольких вариантах, хотелось передать бешеный рев массы воды, динамику самой стройки, занятых своим делом людей. Писал работы у судоподъемника, писал горы (Дивные горы), вдоль которых проходила железная дорога для перевозки грузов.

Галя находила свои мотивы - писала скалы с рабочими-скалолазами, с линией высоковольтной передачи, писала этюды с подснежниками и другими цветочками на скалах. Там у нее родился замысел картины "Над седым Енисеем".

Когда пришло время уезжать, мы решили не упустить возможности посетить село Шушенское - место ссылки В.И. Ленина. Из Красноярска самолетом добрались до Шушенского, осмотрели мемориальный музей, даже какие-то сделали фотографии и карандашные рисунки интерьеров, но в дальнейшем ни в каких своих работах этот материал так и не использовали.

Следующие большие творческие поездки у меня состоялись уже в 1969 году. Вместе с Ульяновым и Семенюком на его старенькой "Победе" проехали по городам Старая Русса, Псков, Новгород, Изборск, посетили пушкинские места - Михайловское и Тригорское. В Новгороде и Пскове писали памятники архитектуры. А весной того же 1969 года Стожаров, Зверьков и я предприняли поездку в Коми АССР - по рекам Вашке и Ёртому в деревню лесорубов Шиляево.

Так как Стожаров со Зверьковым уже имели опыт двух предыдущих поездок в те места и знали, какие трудности могли нас ожидать - и организационные, и по устройству с жильем, как недоверчиво относились местные чиновники к приезжим, неизвестным им людям, то Володя в Москве в Министерстве внутренних дел СССР, воспользовавшись своим личным знакомством с самим министром Н.А. Щелоковым, (а нужно сказать, что Щелоков уважал и ценил Стожарова как художника), запасся необходимыми для нас бумагами - документами, в которых было предписано местным властям оказывать всяческое содействие в работе и обустройстве данной группе художников. Эти бумаги нам не раз помогали во время поездки. Добравшись до Кослана - большого районного центра, мы на самолете Ан-2 прямо на лесной поляне, что представляла собой якобы местный аэродром, приземлились невдалеке от деревни лесорубов Шиляево (местное название - Сёрдла). В Шиляеве народ занимался в основном лесозаготовками, материально жили все благополучно, и нам поэтому с великим трудом удалось устроиться на постой у одинокой хозяйки, которая жила в большом доме и взяла на себя, по договоренности с нами и за приличную плату, заботы о нашем быте. Так что уже на следующий день мы приступили к работе.

Шиляево представляло собой большую деревню на сплавной таежной реке Ёртом, дома крепкие деревянные, напоминающие чем-то дома в Карпогорах, но только поменьше. Было еще много снегу, река покрыта льдом. Так что поначалу писали саму деревню, улицы, живописно стоящие стога под снегом рядом с амбарами на фоне леса. Стога располагались как-то своеобразно, кучно, большими группами. На весеннем снегу под солнцем это необыкновенно красиво, невозможно было не писать. Ефрем по этим мотивам по приезде в Москву написал ряд творчески удачных картин: "Зимнее солнце", "Стога", "Тихий вечер". Я тоже с большим интересом писал эти деревенские мотивы, острота впечатлений так и притягивала, работалось как-то радостно, с энтузиазмом -"Дом на окраине", "Последний снег", "Северный мотив" и еще много других этюдов. Привлекала меня и техника - трактора-трелевочники, трактора погрузочные, вечером после работы их пригоняли на стоянку перед домами, и я написал натурный этюд "Деревня лесорубов".

Лесорубы зимой рубят лес и отвозят его на берега реки, там же на берегах вяжут лес в плоты, а с приходом большой воды, то есть с разливом реки в весеннее половодье, приплывают буксиры и увозят эти плоты по рекам Ёртому, Вашке и другим. Когда появляется большая вода, взору представляется необычная картина. Вода подходит к самым домам, так что буксиры причаливают почти у домов, и здесь же вяжут плоты, работают трактора-трелевочники, работа идет в усиленном темпе, нужно не упустить время, пока не схлынула вода. Ефрем Зверьков писал этюд на берегу, а вода быстро поднялась, и он оказался на крохотном клочке земли, как на островке, так и стоял, окруженный разливом, пока не закончил этюд. Писали ледоход на реке, потом появились лодки на берегу. К стоявшим на окраине деревни, близко от берега, домам вода подходила к самому крыльцу, так что, выходя из дома, люди вынуждены были садиться в лодку и добираться до места работы. Такой дом - с лодкой у крыльца и сидящей на нем в ожидании хозяина собакой - изобразил я в этюде "Половодье".

Здесь, в Шиляеве, я утвердился в мысли написать картину о труде рабочих - лесосплавщиков. Стал собирать материал, выполнил серию этюдов на эту тему - "Раскряжевка бревен", "С работы", "Большая вода на Ёртоме", "Сборка плота", то есть проделал всю подготовительную работу, которая завершилась созданием картины "Перед сплавом". Картина была одобрена и друзьями - художниками, и всеми выставкомами, экспонировалась на многих значительных выставках - зональной, республиканской "Советская Россия", всесоюзной к 100 - летию со дня рождения Ленина. Писалась картина по договору с Союзом художников РСФСР и, стало быть, являлась собственностью Союза и Художественного фонда. В те времена Союз художников широко занимался пропагандой искусства, ежегодно по стране проводились Недели изобразительного искусства, организовывались картинные галереи в рабочих поселках и даже в некоторых колхозах, так что Дирекция выставок российского Союза художников распределяла из своих запасников наши произведения по этим галереям. В результате моя картина "Перед сплавом" попала в картинную галерею поселка Шепуново Алтайского края. Где этот поселок, чем занимаются там местные жители - понятия не имею. Но, к сожалению, в годы перестройки, и особенно в постперестроечный период, многие эти так называемые народные галереи перестали существовать по известным причинам, и дальнейшая судьба моей картины неизвестна. А сколько хороших работ многих художников по недомыслию чиновников от культуры бесследно исчезло из сельских клубов, Домов культуры и прочих учреждений! И в каждой из этих работ оставлена частичка души, кусочек жизни самого автора...

Стожаров в Шиляеве написал огромное количество великолепных этюдов, некоторые из них переросли в картины, исполненные на натуре. Это "Деревня Сёрдла. Коми АССР" и "Сёрдла. Большая вода". Писал он этюды быстро, на едином дыхании, стремился все успеть, все охватить, в поле его зрения попадали и дома, и амбары, и лодки, и бани, и стога, и прясла - короче, всё, что видел вокруг. С наступлением белых ночей он почти не спал, работал неистово, с упоением. После многочасовой ежедневной, а порой и ночной работы на холодном северном ветру или под моросящим дождем мы приходили домой уставите и озябшие, хотелось согреться и расслабиться, поделиться впечатлениями. В местном сельмаге свободно продавался спирт, лесорубы в связи с тяжелой физической работой потребляли его, и мы покупали спирт и тоже после своих "трудов праведных" позволяли себе по вечерам выпить.

В Шиляеве было много собак, в каждом доме, у каждого хозяина жила собака-лайка. Породу лаек там специально разводили, приезжали даже покупать их из других деревень. Собаки свободно бегали по улицам, провожали хозяев на работу. Но одна собака, по кличке Лыска, была ничья, без хозяина, никому не нужная и часто голодная. Была она не чистокровной породы, всеми гонимая, и для пропитания своего ей приходилось воровать себе пищу по чужим дворам. Когда мы приехали в Шиляево, она нас как-то сразу вычислила. Примкнула к нам, ходила повсюду с нами на этюды, а мы ее, конечно, кормили, и она к нам быстро привыкла. Даже когда мы уезжали на этюды на лодке в соседние деревни, она запрыгивала в лодку и уплывала вместе с нами.

Когда же пришло время нашего отъезда, наступила весенняя распутица. Аэродром в Шиляеве был уже закрыт, а чтобы добраться до соседнего аэродрома в Важгорте, нам пришлось нанимать местного жителя с моторной лодкой, который знал, как провести ее по фарватеру широко разлившейся реки. Стали загружать вещи в лодку, вещей у каждого было по сто тридцать килограммов, лодка под тяжестью груза осела так, что от воды до края бортов осталось сантиметров пятнадцать. Когда грузили вещи, Лыска поняла, что мы отсюда уезжаем. Она бросалась в лодку, ее оттуда выкидывали, она снова и снова бросалась, когда же стали отчаливать от берега, собаку придержали, мы отплыли, а собака прыгнула за нами в холодную бурлящую воду и поплыла за лодкой. Плыла за нами долго, отставала, выбиваясь из сил, и уже примерно через километр, на повороте реки, едва различимая нами, она вылезла на берег и отчаянно, жалобно выла, надрывая сердце каждому из нас. Сколько же прекрасных произведений написано о собачьей преданности, сколько проникновенных поэтических строк посвящено ей, а тут так прозаически, но так драматично мы сами убедились в этой преданности.

Когда приплыли уже к вечеру в Важгорт, там аэродром оказался тоже закрыт. Пришлось снова нанимать перевозчика и плыть до следующего аэродрома. Высадились в пойме реки, разгрузились, а затем по частям перетаскивали вещи к самому аэродрому, небольшому деревянному строению. Аэродром еще действовал, но желающих улететь было необыкновенно много, вот тут-то нам очень пригодились наши "охранные" бумаги, выданные Министерством внутренних дел, и до Кослана мы все же благополучно долетели. А дальше новые злоключения. Из Кослана улететь рейсовым самолетом было практически невозможно, линия была перегружена. Помог дипломатический талант Ефрема Зверькова. В то время еще ни у кого из нас, кроме Володи, не было никаких почетных званий (правда, в той обстановке, будь ты хоть самим Папой Римским, это никого бы не взволновало). Но Ефрем с какой-то мягкой настойчивостью и очень интеллигентно сумел представить нашу группу, в составе которой известный художник, заслуженный деятель искусств Владимир Федорович Стожаров, - так решительно убедил начальника косланского аэропорта в срочной необходимости нашего вылета, при этом, конечно, показав наши спасительные бумаги из министерства; начальник сдался и распорядился посадить нас со всем нашим неподъемным, "скарбом" в грузовой самолет рейсом до Сыктывкара. Сидя на ящиках с продовольствием, в ужасной болтанке и тряске мы добрались до столицы Коми АССР, а дальше поездом - по домам.

Нужно сказать, что во все поездки я брал с собой фотоаппарат и везде старался запечатлеть своих друзей в работе. В итоге собрался приличный фотоархив, и мои снимки потом использовали во многих печатных изданиях - каталогах, монографиях, журналах - и Зверьков, и Стожаров, и Семенюк, правда, ни в одном из этих изданий не оговорено, что фотографии сделаны Дарьиным. Мое самолюбие от этого не страдало, а вот утрата части этого архива горьким осадком залегла в душу. Случилось так, что, готовя к изданию свою монографию, Ефрем попросил у меня пленки из поездки в Шиляево, чтоб отобрать какие-то интересующие его кадры для напечатания в книге. Я отдал ему эти пленки, конечно с условием, что он их вернет, в чем и сам Зверьков меня уверял. Однако монография вышла в свет, отлично изданная, но пленки ко мне так и не вернулись. Сколько раз я напоминал Ефрему, просил вернуть пленки, он как-то вяло оправдывался, обещал связаться с издательством, и... на этом все кончилось. Так из-за трех помещенных в его книге снимков, к тому же неверно датированных, не 1969, а 1965 годом, безвозвратно были утрачены восемь уникальных, неповторимых фотопленок.

В 1970 году страна отмечала 100 - летие со дня рождения В.И. Ленина. Открывались выставки - зональные, республиканские, всесоюзные, проводились съезды и пленумы Союза художников и прочие торжественные мероприятия, в которых так или иначе приходилось нам участвовать. Поэтому долгосрочных совместных поездок у нас не получилось. Весной Володя ненадолго приезжал в Ярославль, писал в городе древнерусскую архитектуру - памятники старины, а осенью нацелились поработать в Щелыкове Костромской области, в бывшей усадьбе писателя-драматурга А.Н. Островского, где в то время находился Дом отдыха актеров. Приехали мы в Щелыково в конце октября, но Стожарову там как-то не приглянулись места, и он уехал в Кострому, а я с Семенюком и Ульяновым остался писать этюды в Щелыкове. Но эта поездка не была длительной, и только уже на следующий, 1971 год осенью мы большой компанией: Стожаров, Семенюк, я и семья Мочалъских - Дмитрий Константинович, его жена Тамара Владимировна Гижевская и их сын Андрей (тоже художник) - отправились в длительную рабочую поездку на север Костромской области, в село Унжа, стоящее на высоком берегу одноименной реки.

Унжа - село большое и живописное, с несколькими улицами и тремя церквами, одна из которых - действующая, были там и магазин, и начальная школа, и медпункт. Самое людное место - перед домом, где располагался сельсовет, там всегда собирался народ, приезжали колхозники решать свои вопросы. А еще всегда многолюдно было у колхозного гаража, где механизаторы ремонтировали разную сельхозтехнику - трактора, плуги, сеялки, монтировали огромные тракторные колеса. Мне, как художнику, нравилась вся эта суета, и стоящая и движущаяся в расквашенной грязи техника, и сами механизаторы, ловкие работящие люди, но моих коллег-художников эти сюжеты не привлекали, и они несколько подшучивали надо мной, когда я приносил написанные там этюды.

Поселились мы в добротном деревянном доме, как всегда договорились с хозяйкой об условиях нашего проживания, так что мы ничем не были обременены с точки зрения быта, а Мочальские устроились в другом доме, на соседней улице, неподалеку от нас. Работали мы порознь, а по вечерам, после работы, ходили друг к другу в гости. Все стены нашего дома были увешаны этюдами, а поскольку нас было трое, писали мы все интенсивно, то мест на стенах для этюдов уже не хватало, и Стожаров изобрел вешала - палки, которые протягивались на веревках от стены до противоположной стены, и на эти палки кнопками мы прикрепляли этюды для просушки. Писали мы много в самой Унже: дома, бани, стога у домов на задворках, и в пойме реки Унжа тоже писали стога. Одна из улиц села спускалась с горки, почему-то именуемой в народе "Вшивой", и наверху этой горки стоял дом местной жительницы Энафы Тереховой с примыкающими хозяйственными постройками, живописно расположенный и очень приглянувшийся Стожарову, он писал этот дом с разных точек и в разных состояниях, я даже несколько удивлялся: зачем ему так много этюдов с одного дома? А в результате Володя написал картину с этим домом под названием "Лунная ночь", и я понял, что ради этой картины стоило столько раз возвращаться и писать, и вновь возвращаться и писать этюды уже целенаправленно. Замысел его воплотился в истинном шедевре. Юра Семенюк писал этюды с овинами, домами и со стогами, а стога в дальнейшем стали неотъемлемой частью его творчества.

Да, вот еще хотелось бы на что обратить внимание: во всех совместных поездках мы жили вскладчину, что называется, одним колхозом. Каждый из нас вкладывал определенную сумму, назначали казначея (как правило, эту роль приходилось исполнять мне), который заведовал общими деньгами. Из этих денег оплачивали жилье, платили хозяйкам за оказанные нам услуги, покупали продукты, нанимали проводников по необходимости, приобретали билеты на транспорт и так далее.

Все расходы делили поровну, а когда казна наша истощалась, снова сбрасывались, и так до конца каждой поездки жили коллективно, никаких нареканий по этому поводу не было. Ну а если кто-то самостоятельно хотел угостить нашу компанию выпивкой или же купить какие-то вещи у местного населения или в сельмаге, то тут уж он раскошеливался сам из своего кармана. Володя приобретал старинные вышитые полотенца, домотканую одежду - рубахи, сарафаны, а потом использовал эти вещи в своих натюрмортах. Во всех поездках, с легкой руки Володи Стожарова, мы стали собирать вещи народного быта, на что-то тратили и общественные деньги, что-то нам охотно, а иногда и не очень охотно отдавали местные старушки и молодки, и вот тогда уже собранные общими усилиями предметы деревенского быта - туеса, прялки, кринки, пестери, ковши, братины и прочую утварь - по приезде домой делили на кучки и разыгрывали у кого-нибудь из нас в мастерской. Брали закуску и, как водится, бутылочку. Для начала выпивали "по чуть-чуть" и начинали дележку. Вещи раскладывали в кучки по числу участников розыгрыша. Каждый выбирал понравившуюся ему кучку, но нередко бывало так, что двум, а то и трем участникам этой игры хотелось взять одну и ту же кучку. Чтобы интересы не совпадали, добавляли в другие кучки еще какие-то новые предметы, спорили, входили в азарт, а если ситуация становилась тупиковой - снова выпивали и закусывали, снова и снова перекладывали и перетасовывали вещи в кучках, и, в конечном итоге, каждый, к своему удовлетворению, получал, что хотел и что доставалось. Конечно же, и в поездке на Унжу Володя, я и Юра собрали довольно много интересных вещей, среди которых была стеклянная четверть - большая бутыль, оплетенная берестой для лучшей сохранности. Когда, приехав в Ярославль, мы стали разыгрывать нашу добычу, оказалось, что и Семенюк, и Стожаров нацелились на эту четверть. Никто никому не хотел уступить, кучки разрастались, пополняясь все новыми и новыми предметами, порой просто уникальными, так что кучка, в которой находилась эта самая четверть, стала, по сравнению с другими, до обидного маленькой. Но, несмотря на это, и Семенюк, и Стожаров яростно играли именно на эту кучку. И тогда (в который уже раз перетасовав и поменяв местами предметы в кучках!) я пожертвовал численным превосходством находящихся в них вещей и заполучил кучку с вожделенной четвертью. "Воюющие стороны" заключили мир, а я уже заранее решил, что подарю эту четверть Володе. Как он был счастлив, радовался, словно ребенок! И вскоре написал с этой четвертью один из самых своих "картинных", классически композиционно построенный натюрморт "Квас". Вот такая случилась "история".

Постоянно базируясь в Унже, мы предприняли на машинах поездку в Мантурово с целью разведать по дороге места и определиться с маршрутами дальнейших выездов. Мантурово - большая железнодорожная станция, через нее пролегают пути в Сибирь и на Дальний Восток, дорога от Костромы до Мантурова хорошая, с асфальтовым покрытием, на пути - маленькие районные города и большие села: Судиславль, Кадый, Макарьев, Унжа, так что весь этот путь до Унжи мы проехали, а что дальше?

Вот и отправились в разведку. От Унжи до Мантурова много деревень, и у шоссе, и подальше, деревни привлекательные, живописные, но дома уже больше похожи на те, что в центральной полосе России, с резными наличниками на окнах и карнизами вдоль крыш. Каждый дом отличается от соседнего своей индивидуальностью, орнаментом резьбы по дереву. И хотя мотивы пейзажные были близки тем, что на Унже, нам они понравились, и мы решили осенью следующего года сюда приехать.

И действительно, мы отправились в самом конце октября 1972 года на Унжу втроем - Стожаров, Семенюк и я. Приехали мы так поздно потому, что Володя нацелился на покупку "газика", о котором давно мечтал: нужна была машина повышенной проходимости в поездках по деревенскому бездорожью. Мечта наконец-то сбылась, и, не без поддержки самого Щелокова, через Министерство внутренних дел Стожаров приобрел долгожданный "газик".

Писать этюды уже пришлось при другой погоде, было довольно холодно, выпал снег, так что мотивы из-под кисти выходили скорее зимние, а не осенние. Мерзли мы как собаки на пронизывающем холодном ветру, особенно если писали этюды с высокого берега. Но еще прежде, чем работать на Унже, мы проехали по окрестным деревням, обкатывали машину по немыслимой грязи, и "газик" выдержал все эти испытания. Мы были очень довольны. В деревне Попово, стоящей, как и Унжа, на высоком берегу, мы остановились, подыскивая подходящий мотив. Володя тут же нацелился на ряд деревенских домов, а я как-то сразу углядел сколоченную из бревен арку, в ней ворота из жердей и дальше изгородь вокруг деревни, чтобы коровы и лошади по посевам не ходили, стожки на задворках у домов. Серое осеннее небо, серебристый колорит всей увиденной картины как-то невольно напомнили строки пушкинских стихов - "Стоял ноябрь уж у двора". Я обратил внимание Володи на этот сюжет, ему он тоже понравился, и, раскрыв этюдник, Стожаров принялся работать. Тут же к нему примкнул Семенюк, и, спрятавшись за "газик" от ветра, они писали друг против друга каждый свой этюд. А я писал это место уже несколько с другой точки, правда без всякого прикрытия, прямо на злом осеннем ветру. Вот так нередко мы работали бок о бок, но я все же старался уходить от Володи, не топтаться за его спиной и не дышать ему в затылок. Понимаю, как это раздражает и наводит на грустные мысли о подражательстве в творчестве. Конечно, перед могучим талантом Стожарова трудно устоять и трудно избежать подражания, но я пытался всегда находить свои мотивы, и, хотя они у нас часто совпадали, каждый решал поставленную задачу по-своему.

Прячась от ветра и холода, я как-то забрел в лес, развел маленький костер, чтоб отогреть немного ноги, ведь поехали в резиновых сапогах, не рассчитывали на ранние морозы, оглянулся вокруг и... просто замер от восхищения - какая же тут красота!

Нужно сказать, что леса меня привлекали с детства, я искренне любил лес, поскольку дом родительский в Тверицах, на окраине Ярославля, был построен среди сосен, почти в лесу. Я быстро разложил краски и тут же, не сходя с места, написал этюд с замшелыми лапами елей. Когда я показал этюд Стожарову, он неожиданно для меня произнес:

- А знаешь, Генц, у тебя не хуже, чем у Ромадина.
Я смутился:
- Ну что ты, Володя, разве можно сравнивать...
А он в ответ весело:
- А фига ли?!
Он часто в шутку употреблял в разговоре это "А фига ли".

Но если говорить о лесных мотивах, то ими я увлекся серьезно. Я много потом писал "лесных" этюдов, то обобщенно, то с детальной проработкой, писал целенаправленно, в результате у меня собрался обширный рабочий материал, который нашел отражение в двух тематических картинах "Дед и внук" и "С боевого задания". Но это случилось намного позднее, а тогда в Унже я впервые по-настоящему повернулся, что называется, лицом к лесу в своем творчестве.

К сожалению, осенняя поездка 1972 года не была у нас особо длительной. В Москве открывался очередной съезд российских художников, Володя был избран делегатом этого съезда, его вызвали телеграммой в Москву, и мы засобирались в обратный путь. Возвращались домой в конце ноября по скользкому шоссе. Машины, тяжело загруженные этюдами и всем прочим нашим "барахлом", заносило с дороги на обочины. Я сначала ехал с Семенюком на его "Победе", Юра - водитель очень опытный, но в какой-то момент не смог справиться с управлением на обледенелой дороге, и нас с обочины снесло в канаву. Машина стала на бок, но, к счастью, канава была неглубокая, и на крышу мы не перевернулись. Потом с помощью грузовика машину из канавы вытащили, а я, пережив первую аварию, пересел на "газик" Стожарова и дальше поехал уже с ним. Проехали примерно километров пятьдесят, немного успокоились, и вдруг машину понесло с небольшой насыпи прямо в поле; не останавливаясь, мы с Володей ехали по полю вдоль шоссе, пока не нашли более-менее пологий участок земли, только тогда и выбрались на проезжую дорогу. Хорошо еще, не перевернулись, а то бы не миновать мне и второй аварии! Вот с такими приключениями мы добрались до Ярославля, полные надежд на новые выезды. Ни мне, ни Семенюку даже в кошмарном сне тогда не могло привидеться, что эта наша совместная с Володей поездка будет последней...

Его смерть в ноябре 1973 года явилась для всех тяжелейшим ударом, буквально подкосила нас. Почти двадцать лет меня с Володей связывала настоящая дружба, и творческая, и чисто человеческая. Мы понимали друг друга не только с полуслова, но даже молча, мы доверяли друг другу то, чего не могли бы доверить никому, не опасаясь предательства. Я любил Володю, как брата. И нужно было находить в себе силы, чтоб пережить утрату, чтоб в полной мере вновь вернуться к творчеству, к новым поездкам. Их мы возобновили с Юрой Семенюком осенью 1975 года, но то были уже другие поездки, в другие места, в другом составе и... увы! - без Стожарова.

И это другой рассказ и другой этап нашего творчества.

Владимир Стожаров: «Сердце рвется, писать охота!»

Русская школа живописи. Неисчерпаемое, сложное и яркое явление. Со своими традициями, высочайшими достижениями, связанными с именами великих художников. Александр Иванов, Репин, Суриков, Врубель, Петров-Водкин, Кончаловский... Творчество каждого добавляло новую, неповторимую грань. Но уже у истоков русской живописной школы стали заметными два направления. Одно – тяготеющее к духовной стороне бытия. Второе – обращенное к миру материальному. В. Стожаров. «Важгортские проводы зимы». Масло. 1966–1967. Эти две равноценные, одинаково прекрасные грани русского искусства развиваются параллельно, дополняя и обогащая друг друга. Столь же сложно продолжают они жить в советской живописи. Но порою одна проявит себя особенно полно. В. Стожаров. «Покров». Масло. 1969. Живописец Стожаров очень ярко выражает грань, обращенную к миру вещному. Чувство красоты, щедрости и радости земного бытия, вдохновлявшее Кончаловского и Машкова, стало близко идеям стожаровского творчества. Но художник не повторил, а продолжил своих замечательных предшественников. В разделяемое им так горячо сочное, радостное восприятие мира он внес свою любовь и пристрастия, нашел особые темы и краски. Понятия, бесконечно дорогие каждому человеку – земля, солнце, хлеб, – стали главным мотивом его творчества. В. Стожаров. «Натюрморт с рябиной». Масло. 1967. По земле он расставлял крепкие деревянные дома и освещал их теплым солнцем. Хлеб лежал рядом с солью. И все, что становилось темой его искусства, приобретало вес и запах. Терпкими ароматами весны и осени, сырости и снега, земли и ветра напоены его холсты. Традиционно русский Стожаров оказался как бы даже вдвойне таковым, потому что соединил богатство двух сокровищниц: русской школы живописи и народного быта, отмеченного высоким художеством. В. Стожаров. «Село Андрейково». Масло. 1958. Это и определяет, наверное, ценность его искусства. Зрители безошибочно чувствуют подлинную современность Стожарова. Они любят, знают и ценят его творчество, потому что видят в нем живое и точное выражение времени. Особенно знаменательно то, что не воспроизведением внешних проявлений действительности создан здесь облик времени. Больше того: прямых, подчеркнутых примет нового, современного мало в картинах Стожарова. Но всегда есть в них главное – правда сегодняшнего дня, согретая сердцем большого художника. Егор Черноруков

Русская Атлантида художника Владимира Стожарова

"Ты читаешь на лицах неба и земли, но не узнаешь того,

 кто пред тобой, и не способен постичь это мгновение."

Евангелие от Фомы

    Владимир Федорович Стожаров щедро одаренный талантом к живописи, был тем, кого в народе называют метким словом: самородок. Получив образование в традициях отечественной школы, воодушевленный глубиной и многообразием русской художественной культуры, он рано определился в выборе темы своего творчества. Ею стала родина – Россия, ее природа, повседневный труд и быт родного народа.

    Стремительно, молодым вошел Владимир Стожаров в советское искусство, заявив о себе как о большом и самостоятельном мастере. Характер его творчества был новаторским, в нем ощущалось мощное усилие открыть мир заново. Обладая недюжинным творческим темпераментом, он создал свою, лишь только внешне похожую на других, стожаровскую живопись. Живопись Стожарова – не подражание природе, не насилие над ней в угоду «авторскому видению», это сама природа, и язык ее сильный, простой и ясный. За кажущейся простотой – глубина, сравнимая с той, что воплотил в стихах его любимый поэт Сергей Есенин.

    В личности художника было многое, что роднило его с Есениным, который мыслил, что «для поэта полной ареной должна быть не одна страна, а целый мир». Именно так, как целый мир увидел и запечатлел свою Россию Владимир Стожаров. В картинах мастера нет идеализации жизни, нет и социального недовольства ею. В них - восторг первооткрывателя и благодарное, радостное, полное приятие всего многообразия бытия.

    Остро чувствуя время, его неумолимый бег, художник спешил рассказать о том, что любил. В многочисленных поездках по стране, по русскому Северу много и увлеченно писал с натуры. С есенинской одержимостью /«Если я за целый день не напишу четырех строк хороших стихов, не могу спать»/ азартно трудился, зачастую исполняя по нескольку этюдов в день. Друзьям запомнилась стожаровская фраза: «Сердце рвется, писать охота». Своей увлеченностью он задавал высокий темп работы всем участникам совместных с ним творческих экспедиций.

    Отрадно знать, что Владимир Федорович часто бывал в моем родном городе Ярославле. В коллекции Ярославского художественного музея хранятся такие его абсолютные шедевры, как картины «Каргополь» (1964), «Натюрморт. Братина с квасом» (1965) и другие. Здесь же хранится и самое проникновенное произведение одного из его ярославских товарищей Юрия Семенюка – картина-реквием «Белые ночи. (Памяти В.Ф. Стожарова)», (1974). …В призрачном свете северной белой ночи стоит село Важгорт. На берегу реки Вашки – могучие избы, сараи, лодки, пасутся стреноженные кони. Уже не слышны голоса людей. Гаснут огни в окнах домов. На землю опускается ночь - покой и тишина. В белые ночи Стожаров не спал, не мог спать. Это было его беспокойное время. В картине он остался таким навсегда. Очарованный видением красоты жизни, навсегда остановился у притихшей реки…

    Поток времени сомкнул свои воды над тем, чем жил и дышал художник Владимир Стожаров. Сегодня обширное творческое наследие мастера воспринимается как образ загадочной русской Атлантиды… Он смог «постичь это мгновение» и своим самобытным талантом добавил ярких стожаровских красок в небесный Лик земной России.

Надежда Воинова,
искусствовед

ART investment.RU – 26.10.2010, 14:47

В четверг, 28 октября, в 16 часов в помещении Постоянного представительства Республики Коми при Президенте РФ (Москва, Волоколамское шоссе, 62) состоится открытие выставки «Удорский альбом». Экспозиция посвящена 90-летию Республики Коми, которое будет отмечаться в 2011 году.

ВЛАДИМИР СТОЖАРОВ Сёрдла. Река Ёртом. 1969. Картон, масло. 49 х 80 Источник: архив семьи художника

ВЛАДИМИР СТОЖАРОВ Муфтюга. Погожий день. 1966. Картон, масло. 54 х 80 Источник: архив семьи художника

Удора — удивительный край на северо-западе Республики Коми. Почти плоская равнина, пересеченная многочисленными притоками рек Мезени и Вашки, земля заказников, в которой художники черпают силы и вдохновение.

«Было начало 60-х годов... Однажды, по весне, в соседней с нашей деревней Сёрдле появились московские художники. Наверняка, это были первые живые художники, которых посчастливилось увидеть нашим соседям.

Каждый день, как на работу, они уходили кто куда: за околицу, на берег реки, на высокий бор — рисовать... Возвращались замерзшие, затемно, с одним или несколькими маленькими картинами, на которых хозяйка без труда узнавала чьи-то дома, или бани, или сараи, почерневшие от времени.

…Приезжали художники обычно к ледоходу, к большой воде…

Большая вода с детства была для меня чем-то завораживающим. Деревни наши превращались в острова, окруженные разгулявшимся половодьем. В тихую солнечную погоду все замирало, словно в сказке... Открыв однажды нашу «Венецию», В. Стожаров и его друзья-художники еще не раз приезжали в Сёрдлу.

ВЛАДИМИР СТОЖАРОВ Село Муфтюга Наша комната. 1966. Картон, масло. 56 х 76 Источник: архив семьи художника

ВЛАДИМИР СТОЖАРОВ Важгорт Дом с красной дверью. 1965. Картон, масло. 58 х 80 Источник: архив семьи художника

А это был именно Стожаров! И именно его картина «Деревня Сёрдла», написанная по этюдам, привезенным из поездки в Коми АССР, произвела на одной из выставок такое неизгладимое впечатление на какого-то деревенского посетителя, что тому тут же захотелось прочь из Москвы, “в родное село”...»

Галина Бутырёва

Были ли выставки и художественные издания, подобные «Удорскому альбому»? Возможно. А если нет, то обязательно будут. Потому что в России немало мест, облюбованных художниками. Потому что это чрезвычайно интересно, когда на протяжении нескольких десятилетий художники разных поколений проходят одними и теми же маршрутами, а иногда и пишут одни те же сюжеты. Как после Стожарова появилось еще несколько «Важгортских» улиц, некоторые так и названы «стожаровский мотив»… Но в том и проявился талант художников, что все их творческие усилия отличаются новизной взгляда, или манерой письма, или колоритом. Тем и интересны.

ВЛАДИМИР СТОЖАРОВ Важгорт. Идёт снег. 1965. Картон, масло. 44 х 74 Источник: архив семьи художника

ВЛАДИМИР СТОЖАРОВ Улица в Важгорте. 1965. Картон, масло. 57 х 74 Источник: архив семьи художника

На выставке «Удорский альбом» представлены работы Владимира Стожарова и Ефрема Зверькова, Евгения Ромашко (Москва), Андрея Захарова (Кострома), Николая Давыдова (Тверь).

Евгений Ромашко — действительный член Академии художеств РФ, Советник Президента Академии художеств РФ, профессор. Николай Давыдов и Андрей Захаров — заслуженные художники РФ.

Рядом с произведениями мэтров совсем не теряется живописный цикл, посвященный Удоре, — дипломная работа выпускницы Ярославского училища Анны Гордеевой. Ее появление на выставке «Удорский альбом» символично: и потому что у нее удорские корни, и потому что нынче — Год молодежи. Пусть дебют юной художницы будет счастливым.

Для посетителей выставка будет работать с 29 октября по 25 декабря 2010 года (с 9:00 до 18:00; выходные дни — суббота, воскресенье).

Источник: по материалам выставки «Удорский альбом», stozharov.com